Мэтью Гэбори
Темные тропы

Хранители – 2

Вычитка – Аня http://oldmaglib.com/
«Темные тропы»: Азбука‑классика; СПб.; 2003
ISBN 5‑352‑00468‑6
Оригинал: Mathieu Gaborit, “Le Fiel”
Перевод: Нина Захарова

Аннотация 

Королевство мертвых Харония стремится покорить мир живых с его неповторимыми землями, о которых пекутся Хранители. До сих пор Грифоны, Пегасы, Аспиды, Единороги и другие волшебные существа обеспечивали покой и гармонию во всех государствах Миропотока, но таинственные Темные тропы сделали возможным вторжение нежити в мир людей. Единственный, кто может помешать нашествию злых сил, – юноша, почти подросток, Януэлъ. Но чтобы выполнить великую миссию, ему необходимо достичь далекой Каладрии, где в обители Белых монахов его научат управлять дремлющими в нем силами. Путь Януэля полон чудесных встреч и смертельных опасностей. Ему открывается множество тайн, и перед ним встают новые загадки. Убийцы из Харонии идут за юношей по пятам, но даже границы королевства мертвых не станут преградой на пути Януэля к цели.

Мэтью Гэбори
Темные тропы

ГЛАВА 1

Король вглядывался в мутный горизонт своего королевства через широкое круглое окно, затянутое кристаллической пленкой. Искусные харонские мастера, употребив как исходное сырье глаз Тараска, установили по оси королевского ложа драгоценный прибор, позволяющий любоваться цитаделью вплоть до самых отдаленных границ реки Пепла.
Костлявой рукой король потянулся к мертвому глазу и слегка коснулся бронзовых стоек, испускавших яркие лучи. Эти холодные стержни скрывали в себе невидимо бегущие жилки, поддерживавшие жизнь в сердце реликвии – линзе размером с тарелку. Король любил проводить по ней рукой, начиная с периферии круга и переходя затем к едва заметному рельефу ее фасеток, где ощущалось теплое дыхание текущей внутри жизни. На протяжении веков эта уникальная вещь неизменно подчинялась взгляду своих повелителей и покорно изгибалась в соответствии с их желаниями.
Дыхание короля участилось, когда он наклонился, приблизив свой глаз к прицелу линзы. Это движение обозначило его намерения, и одна за другой все фасетки согласно зашевелились, стараясь выдать безупречную картину того, что он желал увидеть.
Дорога Слоновой Кости.
Она рождалась у крайних пределов Харонии, в том самом месте, где Фениксы еще во времена Истоков навсегда установили границы королевства. Пройдя через мрачные и неровные кварталы города, она упиралась в ворота королевской крепости. Некогда строители, измельчив кости с полей сражений в прах, усыпали им дорогу, в полутьме королевства дорога Слоновой Кости теперь светилась серебристым светом.
В тиши своего кабинета король предавался мечтам о том дне, когда она шагнет через реку, чтобы внедриться в Миропоток и вывести харонцев на путь последнего завоевания. Это неотступное видение с некоторых пор преследовало его так же, как и желание при любой возможности погрузиться в блаженные грезы Черных Терний.
Он поднял к линзе указательный палец и осторожным нажатием добился более четкого изображения. По дороге Слоновой Кости в направлении крепости двигалась процессия. Миновав очередной замок, она неумолимо росла. В Харонии насчитывалось тысяча сооружений в одном и том же стиле для тысячи властителей, составлявших элиту королевства. Ныне они отозвались на призыв короля и, соблюдая многовековую табель о рангах, один за другим вливались в процессию, направлявшуюся к крепости.
Король выпрямился и машинально прикоснулся к заклепкам, удерживающим мертвую кожу его лица.
Выдающиеся чародеи‑целители, приверженцы древней практики, неустанно следили за королем, предохраняя его тело от приступов некроза. Заговоренные и тщательно прилаженные, эти заклепки образовывали замысловатую вязь на его ногах, туловище и даже лице. Благодаря этому он еще имел право смотреться в зеркало и в своем отражении улавливать признаки, будившие воспоминания о прежнем существовании, прошедшем среди живых. До него короли выбирали иные целебные средства вроде этих медных шнурочков или масок, сотворенных древними черными друидами Земли Василисков в сонных видениях. Но у короля не было выбора. Бывший фениксиец считал, что необходимо сохранять свободу движений для выполнения ритуалов. Заклепки, подобные талисманам, давали ему уверенность в себе.
Он отвернулся от окна и окинул взглядом просторную комнату, где обычно пребывал в одиночестве, предоставленный самому себе и своим честолюбивым мечтам. Именно здесь он мысленно управлял гибельной сетью Темных Троп, искривляющих пространство Миропотока, здесь он вкушал забвение Черных Терний и сжимал в объятиях безликих женщин, чьи прикосновения делались сносными благодаря благовониям и стараниям чародеев‑целителей.
Мимолетная улыбка скользнула по лицу короля, когда он вспомнил о последней из них, деревенской девушке, еще не успевшей забыть о границе, которая отделяла ее от мира живых. Эта искра безграничного ужаса, что сверкала в ее глазах, доставила ему несравненно большее наслаждение, чем вынужденные ласки. Это было живое пламя, подобное эликсиру молодости. И его благотворный эффект отметили даже целители.
Вдали нарастал гул приближающейся процессии, и внезапно он вспомнил, какого безупречного самообладания потребует от него предстоящий совет. Поражение Силдина положило конец безмятежному царствованию. Впервые король потерпел неудачу, впервые Миропоток отказывался сгибаться перед его приказами. Миропоток? Король, еще не осознал со всей ясностью, последняя война дала ему почувствовать, что он уже не выступает в одиночку против целых королевств. Ему противостоял лишь юный фениксиец, питомец Воля. Эта мысль вызвала в нем дрожь, и заклепки на его плечах заскрипели.
Слыханное ли дело, чтобы один человек мог противостоять королевству мертвых? В особенности король сожалел о том, что пренебрег нечаянной возможностью, предоставленной ему грифийским императором. Если бы этот последний не выбрал мальчишку, никто не смог бы обнаружить его за стенами Алой башни.
Однако это объясняло далеко не все. С самого начала его интуиция была скована секретным донесением, направленным ему проникшвмж ко даору императора харонцами. Это донесение предполагало неожиданный поворот. Силдину, гордому фениксийцу, известному всей Харонии, лига предпочла Януэля – неизвестного юношу, которого лишь его дар делал достойным Возрождения имперского Феникса.
Король прекрасно помнил тот миг, когда он прочел на пергаменте имя мальчика. По неведомой причине это имя поразило его воображение: оно показалось ему знакомым. Заинтригованный, он приказал провести глубокое и подробное дознание, рискуя притормозить завоевание империи Грифонов. Несколько Темных Троп были развернуты в сторону Изумрудного хребта, по направлению к Алой башне. Но работа харонцев, возглавляемых специально назначенным властителем Арнхемом, крайне затрудняла присутствие фениксийцев.
Арнхем командовал вторжением в империю Грифонов и, по мнению многих, свободно мог претендовать на трон. Однако, несмотря на видимое соперничество с королем, Арнхем предпочел слепое послушание вассала господину. Он воспользовался Темными Тропами, чтобы проникнуть в тайны деревни Седения и выяснить через одну молодую женщину, к которой часто наведывался Сиддин, какой дорогой направится фениксиец. Разумеется, Силдин должен был служить приманкой. И хотя Арнхем просчитывал различные варианты, тем не менее ничто не помогло ему разузнать подробнее о маршруте Януаяя.
Тогда король потребовал смерти Силдина, ссылаясь на дружбу, которая связывала юношу с Януэлем. Кое‑кто в его окружении терялся в догадках, чем объяснить такое странное упорство. Не было ни малейшей уверенности, что именно Януэль является тем самым избранником Волн, которого до сих пор считали погибшим.
Стоя лицом к окну, король скрестил руки на груди. Он, как и его подданные, не понимал причины этого упорства. Неужто долгие погружения в аромат Черных Терний ослабили его «способность к суждению? Как бы то ни было, Арнхем предложил сделать ставку на Силдина, наблюдать за его обучением, чтобы в надлежащий момент бросить его в бой.
По крайней мере, он так считал.
На его взгляд, поражение, которое Силдин потерпел в схватке с Януэлем, было необъяснимо. Присутствие имперского Феникса в сердце Януэля не могло оправдать поражение Силдина. Чтобы попытаться найти объяснение, следовало бы заглянуть в прошлое и, в частности, вспомнить ту триумфальную ночь, когда харонцам удалось отыскать Мать и дитя Волн и покончить с ними. Каким чудом ребенок остался в живых, если убийцы были совершенно уверены в том, что он навсегда исчез в пламени?
Накануне король потребовал встречи с участниками событий той ночи. Все они свидетельствовали с одинаковой убежденностью, что перед тем, как Темная Тропа призвала к себе своих служителей, ребенок корчился в языках пламени.
Вырвать ребенка из огня могла лишь Волна, единственная из существующих сил. «Но что если, – внезапно подумал он, – какую‑то роль здесь сыграли фениксийцы… Факты говорят о том, что ребенок пребывал под сенью Алой башни с тех самых пор, как ускользнул от смерти. Возможно ли, что в ход событий вмешался некий фениксиец и вырвал ребенка из пламени?» Это предположение стоило любого другого. Даже Силдин, которого он долго допрашивал, не представлял, как удалось Януэлю добраться до Башни. На этот вопрос, вероятно, смог бы ответить учитель Фарель, но, как человек, проживший безупречную жизнь, он стал Волной и de facto ускользнул от власти Харонии.
Король вновь ощутил зов Черных Терний и сжал кулаки. Теперь, когда шатался его трон, это снадобье склоняло его к бегству от действительности все чаще и чаще. Арнхем наверняка мог бы извлечь для себя выгоду из поражения Силдина, тем более что направленные в сторону Изумрудного хребта Темные Тропы уже так или иначе остановили завоевание империи Грифонов. Иные властители могут встать на сторону Арнхема. Уже раздается ропот, будто король пребывает в нерешительности, что Харония еле‑еле двигается по Темным Тропам. Тех, кто понимал желания короля, кто разделял его мечты о завоеваниях и охотно подчинялся приказам, зная, что рано или поздно пробьет час решающей битвы, становилось меньше. В преддверии битвы не следует спешить. Придет время, когда он, использовав все ресурсы своего королевства, увидит темные трещины смерти, расколовшие кристалл Миропотока.
Он пока не знал, что заставляет его действовать именно так, почему не предпочесть растворение в колких лапах Черных Терний. Иглам достаточно было бы пронзить его молчаливое сердце, проникнуть в его череп, чтобы он погрузился в небытие. Какая сила всякий раз побуждает его оттолкнуть их, чтобы выпрямиться, лицом к лицу встать перед своими подданными и повести их к победе?
Он не разделял ненасытной жажды харонцев, их яростного желания любой ценой уничтожать жизнь только потому, что им было в ней навеки отказано. Нет, здесь было нечто иное – необъяснимое ощущение, которое всякий раз мешало ему безвозвратно отдаться блаженной ласке Терний. С давних пор он в самой глубине души натыкался на это ощущение как на незваного гостя. Он отчасти верил в то, что можно сожалеть о жизни, посвященной злу, в скрытое желание искупить вину через спасение своих жертв, но он не обманывался на свой счет. Никто не предает Миропоток смерти, испытывая угрызения совести.
«Напротив…» – прошептал он, приближаясь к книжным стеллажам, закрывавшим северную стену комнаты.
Когда он был живым, это странное ощущение вело его по запутанным тропинкам Желчи. Он пылко служил лиге фениксийцев, отнюдь не отрицая в угоду своему невидимому гостю этой повелительной жажды убивать. Он вел беспокойное существование между светом и тьмой, между своей ролью в лиге и этими кровавыми ночами, когда, повинуясь своим порывам, он искал жертвы среди бродяг, беглых преступников и всех тех, кого судьба забросила далеко от города и семьи. Он не получал от этого никакого удовольствия, даже минутной радости, за исключением той, что вела его по ступеням лестницы к вратам королевства мертвых. Он выковал в себе душу убийцы, чтобы заслужить почести Харонии и быть уверенным в том, что она ему ни в чем не откажет.
Даже в королевской короне.
Ныне он правил Харонией, уже не находя в этом никакого удовлетворения. В конечном счете ничто не изменилось, за исключением ставок. Его жертвой был уже не случайно подвернувшийся бродяга, но Миропоток. Быть может, он от рождения был предназначен служить Харонии, быть может даже, он приведен был сюда, в эти покои, чтобы повелевать Темными Тропами?
Он задумался о своей матери, скончавшейся в ту ночь, когда он появился на свет. Не могло ли это стать проявлением Желчи, проникнувшей в сердце новорожденного, поскольку он убил, чтобы получить доступ в мир живых?
Проклятие.
Мысль ему не нравилась. Это оспаривало у него право распоряжаться своей жизнью, как если бы он никогда не имел возможности выбирать, как если бы он был всего лишь вульгарной марионеткой, управляемой с помощью невидимых нитей. Он поскорее отогнал эту нездоровую мысль и вернулся к библиотеке.
Многие издания, хранившиеся в этой комнате, стоили харонцам огромных жертв. Несколько властителей погибло, для того чтобы их короли могли заполучить эти книги.
В полутьме испускали темно‑синий свет рукописи магов. Их существование обеспечивалось на основе того же принципа, что сохранял жизнь в линзе: жизнь в них поддерживалась бледной сетью сосудов, бегущих вдоль обрезов и питающих страницы, подобно тому как земля и вода питают корни растений. Порою какая‑нибудь книга падала в пыль, когда вены уставали бороться с царящим повсюду распадом. Но чаще всего они инстинктивно уступали принципу жизни, стремясь победить время, не ведая, что тем самым служат интересам харонцев.
Король уважал это идущее из глубины веков, существующее вне добра и зла проявление Волны, которое уходило в вечность. В этом было упорство, созвучное его борьбе, слепой идеал, который черпал свои силы у Истока Времен. Он открыл книгу и перелистал пожелтевшие страницы, исписанные широким и четким почерком. Это был недавний текст, составленный тридцатью годами ранее знаменитым защитником Волны. Автор размышлял о природе войн, восторгался достоинствами Миропотока, а под конец задавал только один вопрос: переживет ли Харония свою победу? «Иначе говоря, – мысленно сформулировал король, – не существует ли королевство мертвых лишь в силу закона жизни?»
Эта двусмысленность пробуждала в нем беспокойное чувство. Как если бы его собственное существование содержало в себе тот же парадокс, и он гадал, к чему его может привести желанная победа.
Резким движением он закрыл книгу, подняв легкое облако пыли, которое он небрежно рассеял ладонью. Теперь он должен был предстать перед лицом тысячи властителей Харонии и убедить их принять его план. Это был дерзкий план, задуманный им в ту самую минуту, когда тонкая нить, соединявшая Силдина с королевством мертвых, окончательно растворилась. Хотя король явно недооценил Януэля, все же нельзя было допустить, чтобы какой‑то мальчишка стал помехой для харонцев. Поскольку возможности рассеять тайну его воскресения не было, следовало положить конец его странствиям и отнять у Волн этот последний козырь спасти Миропоток. Раздался приглушенный стук.
– Мой король? – произнес холодный голос из‑за двери.
– Войди.
Дверь отворилась, пропустив в комнату рослого мужчину. Тело его было скрыто под черной шерстяной шинелью, колоколом ниспадавшей до самых ботинок. Стоячий воротник образовывал своеобразный кожаный цилиндр. Еще выше виднелась костяная сетка, повторявшая форму черепа и прикрепленная к цилиндру мелкими бронзовыми гвоздиками. Только морибоны имели право носить этот странный наряд. Они составляли элитную гвардию короля и, кроме него, ни с кем никогда не разговаривали.
– Ваше величество, – приветствовал морибон, опустившись на одно колено.
Король остановил взгляд на костлявом лице своего служителя. Сквозь сетку его каски отчетливо различались фиолетовые глазницы, маленькие бледно‑голубые глаза холодно поблескивали.
– Властители заняли свои места? – строго спросил король.
– Да, ваше величество.
– Один из них не отозвался на призыв?
– Да, ваше величество. Властитель Дарек.
– Его оправдание?
– Он задержался в Лиденьеле. Там Темные Тропы сумели проникнуть в столицу и достигли фундамента царских палат.
Король кивнул. Он не сомневался в верности Дарека и подозревал, что у этого человека была основательная причина не выполнить приказ короля. Завоевание Пегасовых дворцов можно было отнести именно к таким.
– А наши приглашенные? – добавил король, делая морибону знак подняться.
– Они благодарят вас за оказанную честь.
– После совета я намерен принять их здесь.
– Слушаюсь, ваше величество.
Улыбка скользнула по губам короля, когда он подумал о четырех харонцах, приглашенных в королевскую крепость. Все они были уже немолоды, но именно их прошлое представляло для него главную ценность.
– Мой плащ, – приказал он.
Морибон кивнул, затем принес тяжелый бархатный плащ гранатового цвета и осторожно набросил его на плечи короля.
– Проследи за тем, чтобы, когда я возьму слово, зал совета был закрыт. Нельзя допустить, чтобы кто‑либо мог покинуть зал, выказав свое неодобрение.
– Двери будут закрыты, ваше величество.
– Убедись также в том, чтобы квартал фениксийцев был неприступен.
Король имел в виду тот таинственный квартал, где селились ученики и мэтры‑фениксийцы, ставшие харонцами. В силу своей природы они были единственными, кто мог открыть проход через реку Пепла.
– Ваше величество?
– Я должен повторить?
– Нет, ваше величество, – тихо ответил служитель.
– Если кто‑то из властителей попытается нанести им визит, его следует предупредить, что приказ исходит от меня.
– Я прослежу за этим, ваше величество.
Вслед за служителем король переступил порог своей комнаты. Перед ним простирался выложенный мраморными плитами коридор, охраняемый морибонами. Они вытянулись по стойке «смирно» на расстоянии в пять локтей друг от друга, каждый крепко сжимал древко ониксовой алебарды. Пройдя между ними, король решительно поднялся по каменной лестнице.

ГЛАВА 2

В напряженной тишине фениксийские ученики сходились в Зал Собраний. Всем разместиться там было невозможно, так как не хватало места, и подошедшие последними теснились на лестнице. После битвы между Януэлем и Силдином повсюду были следы разрушений. От стен остались лишь почерневшие камни, опаленные огнем Феникса. Пришлось послать за ароматическими палочками, чтобы'они заглушили въевшийся в камни тлетворный запах горелой плоти. Ученики собирали прах Мэтров Огня и харонцев, чтобы потом при первой возможности отделить останки одних от других. Самопожертвование Мэтров разрушило строгую иерархию Алой башни. Даже в учении Завета не предвиделось драмы такого масштаба.
Тем не менее эта жертва приобрела символическое значение, и, кроме Януэля, никто не мог претендовать на то, чтобы стать их преемником. Победа над Силдином стала его посвящением, она давала ему те же права, что и законы фениксийцев.
Ученики молча толпились вокруг Януэля, терзаемые страхом и растерянностью. Снаружи, за стенами Башни, готовились к штурму имперские солдаты. Никто не осмеливался предсказать, что произойдет, когда первые лучи солнца озарят красные камни Башни. Некоторые беззвучно молились, другие пристально смотрели на Януэля и на колеблющийся возле него прозрачный силуэт мэтра Фареля. Учитель, ставший Волной, был настолько изнурен после битвы, что казалось, будто он вот‑вот растает в полутьме. Бледное сияние его ауры скорее напоминало рвущееся на ветру пламя свечи.
Януэль смело смотрел на собравшихся. Лицо его было бледно, одна рука прижата к груди в том самом месте, куда в попытке вырвать сердце вонзались когти Силдина. Юноша освободился от своих перепачканных кровью и уже бесполезных доспехов, сменив их на одеяние фениксийца из грубошерстной плотной ткани. Теперь, когда ему предстояло обратиться к ученикам, эта одежда придавала ему уверенности в себе.
Но прежде следовало заглушить боль, сжимавшую его грудь ледяными тисками. Чтобы победить недуг изнутри, Феникс Истоков старался заново проложить путь к сердцу юноши. Януэль совершил Великое Объятие, зная, что у него не было выбора. Даже если это лишило бы его драгоценной поддержки при попытке воздействовать на грифонцев и задержать их, он не мог подвергнуть себя риску потерять сознание или, что еще хуже, погибнуть от ран. Благодаря стараниям Феникса, боль утихла, и Януэль понял, что их союз перешел на новую ступень. Хранитель в своих действиях уже не ограничивался древним природным рефлексом, который связывал его с фениксийцами. Нет, теперь Януэль ощущал за его постоянным вниманием, щедро расточаемой заботой чувство, которое походило на привязанность.
Он расправил плечи и свободной рукой потянулся к руке Фареля. Учитель‑Волна вздрогнул от его прикосновения, и Януэль понял, до какой степени он был изнурен во время схватки с посланцем Харонии. После того как он дважды отвел от своего ученика роковой удар Силдина, Фарель был обескровлен, его энергия истощилась. Его слабость взволновала Януэля, которого приводила в трепет одна мысль о том, чтобы вновь не потерять его.
«Феникс, – мысленно позвал он, – может ли твой жар помочь ему?»
Ответ был утвердительным. «Тогда сделай это», – молча приказал Януэль. Хранитель поколебался, но быстро понял, что его хозяин не намеревается подвергать опасности свою жизнь, он просто согласен вытерпеть боль ради того, чтобы прийти на помощь агонизирующей Волне.
Боль нахлынула внезапно. Януэль закусил губу, чтобы не вскрикнуть. Он почувствовал дрожь в ногах и едва не рухнул на пол, но уже окрепшая рука Фареля помогла ему удержать равновесие. Им хватило одного взгляда, чтобы поблагодарить друг друга и оценить эту осязаемую нить огня, связавшую их с Фениксом.
Януэль перенес свое внимание на учеников. То, что они оказались в материнской лиге, свидетельствовало о признании их талантов и глубоких связей, которые они поддерживали с Фениксами. За каждым из этих лиц угадывалась суровая жизнь, посвященная лиге и утверждению ее авторитета по всей империи. Они вышли победителями из бесчисленных испытаний, завоевав право служить здесь, под строгим надзором Мэтров Огня, и любой из них мог в один прекрасный день стать их преемником.
Януэль похитил у них этот шанс. Он разрушил надежды, питавшие их, когда они шли на жертвы, стараясь лоходить на своих учителей, когда они терпеливо ткали полотно содружества вокруг Пепла. И Януэль был им стольким обязан, что от волнения он с трудом произнес первые слова. Он справился со спазмом и на краткий миг подумал о своей матери. Воспоминания о ней всегда помогали ему унять тревогу. И вновь сработал эффект, на который он рассчитывал, и слова свободно полились с его губ.
– Подмастерья, – возгласил он, овладев своим голосом, – я… отныне я стал хозяином этой Башни.
Несколько учеников кивнули, но большинство не выказало никакой реакции.
– Я сознаю то, что нас разделяет, – продолжил он. – Без сомнения, я еще слишком молод, чтобы иметь право взять на себя такую ответственность. По правде говоря, у меня нет никаких прав унаследовать власть в сравнении с тем, что вас здесь объединяет, в этой Башне. Я не жил вместе с вами, я не страдал вместе с вами. Однако эти стены не слишком отличаются от тех, в которых я вырос в Седении. Я такой же фениксиец, как и вы. Я тоже подмастерье, и я не считаю себя лучше других. Просто сами события, сколь бы трагичны они ни были, оправдывают мои действия. Я не возгоржусь до такой степени, чтобы потребовать себе права ваших учителей. Действительно, они пожертвовали собой ради того, чтобы спасти именно меня. Но не заблуждайтесь по этому поводу. Они бросились на помощь не Януэлю… – Он сделал паузу, затем продолжил приглушенным голосом. – Они спасли Сына Волны. И именно в этом качестве я прошу вас оказать мне доверие. Я стою перед вами, потому что в моей судьбе приняли участие Волны. Только не подумайте, что они ее предрешили. Сегодня я должен собственными поступками доказать, что они не обманулись. – Он прерван свою речь, чтобы взглянуть на Фареля. Учитель, как ему показалось, одобрял его. – Я требую от вас такого же доверия, какое вы оказывали вашим наставникам. Если вы согласны идти за мной, то следует действовать единодушно, не вступая в споры, вы соглашаетесь на беспрекословное подчинение. Помните, через меня Волны несут надежду. Ни великим полководцем, ни даже великим жрецом я не являюсь. Никогда не забывайте о том, что я всего лишь Януэль, тот, в чьем сердце нашел приют Феникс Истоков и чьи вены питаются от синих потоков Волн.
На этот раз он прочел на их лицах одобрение, хотя ни один из них пока не осмеливался громко выразить это.
– До сегодняшнего дня вы были служителями фениксийской лиги, нашей лиги… Но этот период завершился.
Едва уловимая дрожь пробежала по рядам подмастерьев.
– Я не прошу вас предать Завет. Я требую, чтобы вы стали служителями того мира, ради которого вы решились отказаться от взоров женщин, от поддержки ваших отцов, от бесконечно нежного внимания ваших матерей… Вы согласились отказаться от всего этого во имя тяжкого труда; придя в эту Башню, вы покорились суровой дисциплине, и все это с единственной целью – служить жизни. Вашей жизни и всей той, что зарождается и растет на поверхности Миропотока. Вы ковали мечи, помогающие бороться со злом, и вы будете продолжать это делать. Мы остаемся фениксийцами, но отныне мы будем работать для Миропотока, а не для какой‑либо гильдии, будь то в империи Грифонов или в Химерии.
С трудом переведя дух, Януэль увидел, насколько его речь проникла в сознание учеников. Выражения их лиц было противоречивым. Большинство, казалось, одобряли его и даже смотрели на него с оттенком боязливого почтения. Но была небольшая группа, явно более старших, которая выказывала несогласие с ним. Его ранило это инстинктивное недоверие, хотя оно и было ему понятно. Без них он был ничто. Никого из них он не знал лично, но вместе они олицетворяли все то, во имя чего он принял бой. Ради них он дал согласие отправиться в столицу империи, с тем чтобы возродить имперского Феникса. Ради них он избороздил эту империю вплоть до Альдаранша, чтобы предстать перед Повелителями Огня и подчиниться им. И вот теперь во имя своей борьбы он ожидал от них непоколебимого доверия. Их уважение было ему жизненно необходимо. Благодаря ему он приобрел бы силу власти, какую даже Волны не были в состоянии ему предоставить. Если бы ему удалось увлечь за собой этих юношей, ныне предоставленных самим себе, тогда бы за ним последовал и весь Миропоток. Прежде чем продолжить путь, он должен был увериться в этом. С тех пор, как умерла его мать, никто не учил его верить в себя. Убедившись в том, что они поверили в него, он пошел бы до конца, каждый миг своей жизни посвятил бы борьбе, чтобы оправдать принесенную Волнами жертву.
В его воображении промелькнуло воспоминание о Чане. В рядах Черных Лучников этот человек достиг совершенства, он жил с высоко поднятой головой. Но по воле случая он лишился своих способностей, и его рука, прежде уверенная и твердая, дрожала, когда он натягивал свой лук. С этого дня он перестал существовать. Не потому, что ослаб, а потому, что утратил доверие своих товарищей. Януэль не допускал, что нечто подобное может произойти с ним. Чего бы это ни стоило, он должен вырвать этих мальчиков из когтей империи. Если он не в состоянии спасти даже их, можно ли претендовать на спасение Миропотока?
Почему же теперь, когда ставка так велика, некоторые подмастерья все еще отказывают ему в доверии? Он знал ответ, но и знал также, как трудно будет их убедить. Прежде чем явиться в Зал Собраний, он сам с недоверием взвешивал решение, которое собирался предложить им. Это недоверие уходило корнями в историю лиги, обучение в которой совершалось при одном обязательном условии. Оно заключалось в соблюдении фениксийского нейтралитета, который мастера кузнечного дела возводили в ранг основополагающего закона. Как любой другой ученик фениксийцев, Януэль в первые часы своего пребывания в Башне пробубнил затверженные слова принципах этого нейтралитета, служивших ключом к его призванию. Что до Завета, то он хранил об этом молчание.

Юноша изо всех сил стиснул руку Фареля. Он Должен был спешить, силы начинали покидать его. Установленные Фениксом глушители боли постепенно ослабевали. Однако Януэль не хотел снова обращаться к Хранителю за помощью. Рука учителя питала его энергией, но столь же действенной, как и жгучее пламя Феникса, хотя и не столь концентрированной.
Настал момент завершить свою речь и оставить за учениками право решить, пойдут ли они за ним или предпочтут священный обет нейтралитета, который они поклялись соблюдать. Ему потребовалось сделать усилие, чтобы прочистить горло и вновь обратиться к ним.
– Я не намерен узурпировать власть, – отчеканил он. – По крайней мере, я не стану навязывать ее тем, кто пожелает покинуть эту Башню. Если вы решите уйти, вы уйдете навсегда. Там, снаружи, вас ожидают грифийцы. Не бойтесь, они не убьют вас. Напротив, они позаботятся о том, чтобы у вас ни в чем не было нужды, ибо ваше умение необычайно ценно для них. Тот, кто сделает этот выбор, никогда не будет в моих глазах предателем, я даю вам слово. Но если вы решите остаться, это будет означать, что вы избрали меня своим повелителем.
По рядам собравшихся вновь пробежала дрожь, как если бы ледяной ветер ворвался в Зал Собраний. Мелькали брошенные украдкой взгляды, слышались перешептывания, Януэль оставался неподвижен. Теперь он был бессилен, ибо на карту было поставлено самое главное, мысль о возможной неудаче парализовала его. Если Башню покинет большинство учеников, не останется ни одного шанса осуществить задуманное.
Внезапно с лестницы донесся невнятный ропот. Один из подмастерьев безуспешно пытался проложить себе дорогу в первый ряд.
– Пропустите его, – крикнул Януэль.
Из толпы с трудом вырвался юный фениксиец с побагровевшим от усилий лицом. Ростом он был менее трех локтей, и лет ему должно было быть от десяти до двенадцати. Рубаха болталась на его худом и костлявом теле, засученные рукава открывали нежные белые руки. Януэль прочел в глубине его ореховых глаз глубокое отчаяние и заметил, как дрожат его руки. Можно было догадаться, сколько мужества стоило мальчику осмелиться вот так прорвать ряды своих старших товарищей и предстать перед Сыном Волны.
– Подойди поближе, – подозвал его Януэль. Мальчик остановился в нерешительности. Пока его заслоняли спины товарищей, он мог довериться отваге своего сердца, которая толкала его вперед. Теперь он был один. Один перед Сыном Волны, чье лицо было искажено болью. Мальчик сложил ладони и выполнил положенный ритуал приветствия, позволивший опустить глаза и забыть обо всех, кто сейчас пристально на него смотрел. Мысль о том, чтобы обратиться прямо к избраннику, признаться ему в своих страхах, бросала его в дрожь. Однако его глубоко затронули слова Януэля. Прежде чем согласиться следовать за ним, он хотел увериться кое в чем, но говорить ему было невероятно трудно, неизреченное рычало в его груди, как разъяренное животное.
– Как твое имя? – спросил Януэль.
– Мэл.
– Ну же, Мэл, что ты хочешь узнать?
Мальчик потоптался на месте.
– Я… я должен стать кузнецом, – выдохнул он.
Слова теснились в его голове. Он не решался признаться в том, что ему глубоко наплевать на этот нейтралитет, смысла которого он никогда как следует не понимал. Ночью, в полутьме дортуаров, его старшие товарищи говорили о священном правиле, которым должен был дорожить каждый фениксиец. Он находил эти разговоры тягостными и уж слишком далекими от реальности.
Реальностью для него стала одна из теплых ночей минувшего лета, когда он проснулся от криков обезумевших родителей. Он никогда бы не поверил, что столь безмятежное, по обыкновению, лицо его отца могло быть так искажено страхом. Родители бегали сломя голову по окрестным полям, в то время как черная пасть Темной Тропы, казалось, все пожирала на своем пути. Он помнил странную тишину, царившую вокруг, руку матери, которая до боли сжимала его собственную, свои исцарапанные голые ноги и эту желтоватую зарю, которая вставала над дымящимися тошнотворными руинами.
На то, чтобы зачеркнуть двадцать лет жизни его родителей, отданных этому хозяйству, хватило всего одной ночи, и Мэл, сжав кулачки, долго не мог оторвать глаз от сотрясаемых рыданиями плеч своего отца. Потом он спрашивал, почему они не могли защитить себя, почему не могли применить против харонцев оружие, как они это обычно делали, чтобы отпугнуть воров или дезертиров, которые иногда бродили вокруг фермы. Отец взял его на руки и сдавленным от волнения голосом сказал:
– Только фениксийцы умеют ковать оружие, которое годится для защиты от них.
– Тогда почему же они не дают его нам? – возразил Мэл, нахмурив брови.
– Потому, что у нас нет возможности его купить… – вздохнул его отец.
– Тогда я тебе его дам, – прошептал ребенок. Это обещание запечатлелось в памяти Мэла. Он использовал его как щит, чтобы победить на испытаниях в фениксийской лиге. Он поклялся исполнить этот священный обет после того, как тяжелые двери Башни закроются за ним. Когда он вернется к своим родителям, в его руках будет закаленный в огне Феникса клинок – меч, который он предоставит в распоряжение своему отцу и другим фермерам, которых не способна защитить империя.
Могли ли события сегодняшней ночи поставить под угрозу его клятву? В своей речи Януэль подтверждал, что фениксийцы будут продолжать ковать мечи. Но для кого они будут предназначены? Мэл хотел иметь твердую уверенность в том, что настанет день, когда он сможет сражаться, отстаивая своих близких, когда он будет иметь право защищать земли, ради которых фермеры, такие как его родители, обрекали себя на долгий труд.
Он напрягся, почувствовав руку Януэля, которая мягко легла на его плечо.
– Говори же, Мэл.
Под маской боли мальчик прочел на этом лице такое искреннее сострадание, что у него невольно вырвалось:
Я хочу, чтобы мои родители гордились мною.
Он произнес это с такой непритворной искренностью, что Януэль едва удержался, чтобы не прижать его к своей груди.
– Разве у них есть основания для обратного?
– Учитель, ты говоришь, что мы будем продолжать ковать мечи, но ты также сказал, что требуешь беспрекословного подчинения. Значит ли это, что ничего не изменится?
Януэль заколебался. Он ожидал, что ученики окажут ему доверие прежде, чем он признается им, чего от них хочет. Времени для объяснений и оправданий не было, и он рассчитывал с помощью недавно приобретенной власти добиться их согласия. Мэл ускорял события и, по правде говоря, предлагал ему шанс действовать в открытую. Януэль решился ухватиться за эту возможность:
– Все, или почти все, останется по‑прежнему. Только меня не будет среди вас.
Мэл вытаращил глаза:
– Ты собираешься уйти? Ты хочешь нас оставить?
– Разумеется. Долг призывает меня в Каладрию. Только белые монахи сумеют указать мне путь к королевству мертвых.
– Но… – пробормотал Мэл, – а как же мы? Януэль перевел взгляд с мальчика на подмастерьев:
– А вы останетесь здесь и будете работать на империю.
Среди собравшихся разразилась настоящая буря. Возгласы протеста, поначалу робкие, затем все более громкие, раздавались под сводами до тех пор, пока Януэль не поднял руку, призывая к тишине.
– Прекратите! – приказал он. – Прекратите этот шум и послушайте меня. У нас нет выбора. Это единственное, что мы могли бы предложить империи в обмен на возможность для меня покинуть эту Башню и отправиться в Каладрию.
– Ты бросаешь нас на съедение! – крикнул один из учеников.
– Нет, я прошу вас хранить верность Завету, хранить верность жизни.
– Твоей в особенности! – рявкнул другой. Януэль выдержал паузу. Заметив недоумение во взгляде Мэла, он склонился к нему. Он обратился к мальчику, усилив голос так, чтобы его слышали все подмастерья:
– Я жду от вас решения: необходимо пожертвовать принципом нейтралитета, я уже сказал об этом. Лига всегда настаивала на том, чтобы оружие Феникса ковалось в очень малом количестве, отчего оно становилось бесценным. Я призываю вас, начиная с этого дня, работать для любого доблестного воина этой империи, который пожелает заказать оружие. Взамен вы не станете просить ничего, ну разве что немного продуктов. Ваши молоты день и ночь будут ковать металл для того, чтобы каждый воин мог выступить против Харонии и помешать ей безнаказанно сеять смерть повсюду. Предложив свои услуги будущему императору, вы добьетесь всеобщего уважения, вы станете участниками общей битвы.
– В таком случае почему не выйти прямо сейчас и не сдаться солдатам? – возразил один из подмастерьев.
– Потому что люди, живущие в этой империи, должны понять, что вы сами сделали выбор, решив работать для них, потому что они должны увидеть, что лига или, скорее, все вы предоставляете щедрую льготу империи Грифонов для того, чтобы она, подавая пример, бросила все свои силы на борьбу с харонцами. Вот на этом основании я и прошу вас отказаться от традиционного фениксийского нейтралитета.
Вновь наступила тишина. Ее нарушил Мэл, твердым голосом:
– Значит, ты говоришь, что мои родители могут прийти сюда и попросить меч Феникса, чтобы сражаться?
– Ты получишь право сам выковать этот меч, если твой отец умеет с ним обращаться.
Широкая улыбка осветила лицо мальчика.
Януэль выпрямился. От боли перед глазами заплясали мелкие красноватые искры. Опираясь на плечо Фареля, прерывисто дыша, он в последний раз обратился к фениксийцам:
– Теперь вы должны принять решение. Те, кто идет за мной, сделайте шаг вперед. Остальные покиньте эту Башню, не оборачиваясь.
«И не стыдясь…» – подумал он, не имея сил произнести это вслух.

ГЛАВА 3

Сидя на корточках на коньке крыши, Чан разглядывал в подзорную трубу императорский дворец, построенный на вершине хребта, возвышавшегося над Альдараншем. От его боковых фасадов тянулись две массивные стены, упиравшиеся в крепостные сооружения, занимаемые орденом Льва.
Одежда Чана была продумана с учетом всех обстоятельств: темный балахон, штаны из черной шерстяной ткани, заправленные в мягкие сапоги. Он вздохнул и машинально погладил свой лук. Шенда находилась в той крепости, что была слева. Имперские власти вовсе не стремились держать в тайне место, куда должны были заточить Дракона, сеявшего хаос на улицах Альдаранша. Грифоны подняли в воздух бесчувственное тело Хранителя и унесли его в крепость.
Очевидцы, оказавшиеся рядом или наблюдавшие издали бойню, учиненную Драконом в столице империи Грифонов, распространяли всевозможные слухи. Одни видели в этом дурное предзнаменование, другие – проявление могущества Грифонов, которые сумели загнать и захватить в плен это создание.
Для Чана все это означало лишь исчезновение Шенды, последнего человека, способного возродить дух братства Черных Лучников.
Его рука, скользнув по натянутой тетиве, ущипнула ее, чтобы извлечь звук идеальной чистоты. Чтобы добиться такого тона, изысканную красоту которого могли почувствовать лишь самые великие лучники, он принес в жертву свои волосы. Он срезал длинные золотистые пряди и, аккуратно переплетя, пропитал их специальным отваром, о секрете которого шепотом рассказывали в пустынях Ликорнии, далекой Земле Единорогов. Изготовленная таким образом тетива выдерживала натяжение порядка шестидесяти фунтов. От человека с таким телосложением, как Чан, подобное усилие требовало надлежащей мускулатуры. Его собственная, казалось, вполне соответствовала требованиям, хотя в последнее время Чану явно не хватало тренировки.
Он остановил взгляд на кожаном колчане, из которого торчали двадцать стрел. Ни одной больше, ни одной меньше – искусный компромисс между весом и свободой движений. Двадцать стрел, предназначенных любому из тех, кто посмеет встать между ним и Шендой.
Он спрятал подзорную трубу под одеждой и поднялся. Вполне вероятно, что ему не доведется вновь увидеть восход солнца, но он и в этом находил несколько мрачное удовлетворение. Если он промахнется и не сможет освободить драконийку, то хотя бы получит право умереть рядом с ней. Существуют куда худшие способы покинуть Миропоток.
Он стянул с себя балахон и достал стрелу, намереваясь провести ее острием на своей груди алую черту. Это был древний символ, знак войны, который служители Аспидов обычно наносили кончиком своего раздвоенного языка. Эта обжигающая татуировка предназначалась для того, чтобы отвлечь внимание противника, посеять тревогу в душе врага. Пытаясь избавиться от власти этого чувства, тот должен был неминуемо ослабить защиту – так гласил магический опыт Аспидов.
Как только запеклись капельки крови, Черный Лучник перешел к разминке. Необходимо было, чтобы мускулы его рук и плеч вибрировали с той же частотой, что и тетива лука, чтобы оружие и тело лучника были созвучны. Малейшая фальшь отклонила бы стрелу от цели. Чан методично принялся за дело. Начал он с быстрых круговых движений руками с таким расчетом, чтобы плечи также были задействованы. Понемногу, не забывая следить за дыханием, он стал сокращать амплитуду вращений. Продолжили разминку упражнения на растяжку, которые он выполнял до тех пор, пока на теле не выступил пот.
Он бросил последний взгляд в направлении крепости, величественную громаду которой обтекали городские огни. Чтобы суметь пробраться туда, необходимы отвага и стремительность. С давних пор рыцари ордена Льва полагали, должно быть, что их репутация сама по себе может сохранить укрепления в неприкосновенности. Глядя в окуляр своей подзорной трубы, Чан заметил лишь небольшую горстку часовых, находившихся у бойниц.
Если ему посчастливится проникнуть в крепость тогда останется разыскать драконийку и вывести ее оттуда. Он рассчитывал пройти назад через водостоки, образовывавшие с подземными ходами и колодцами единую сеть, которая находилась в руках бдительной имперской стражи. Эта служба, составленная исключительно из ветеранов армии, располагала десятками сторожевых башен. Она же распоряжалась водостоками, используя их для того, чтобы мгновенно оказываться в любом уголке столицы.
Чай любил заставать врага врасплох, атакуя его там, где он этого меньше всего ожидает. Шансы на успех этой ночью у него были ничтожны, но он охотно допускал вероятность гибели во имя своего идеала. Возбуждение, которое предшествовало походам Черных Лучников, вновь разливалось по его венам, подобно драгоценному эликсиру.
Чан сделал глубокий вдох. Он ничего не опасался, разве что того, что его собственное тело и ослабленная кисть руки, которая стоила ему исключения из отряда и медленного умирания в притоне Альгедиана, могут предать его.
Он отбросил эту мысль и скользнул вдоль крыши.
Изогнувшись, он смог, превозмогая боль, подтянуть свое тело в щель между двумя зубцами и присел на корточки посреди дозорной дорожки. Подъем обернулся для него значительной потерей сил. Окинув взглядом окрестности, он убедился, что ни один часовой не сможет его засечь, и двинулся вперед до маленькой каменной лестницы, которая позволяла добраться до венца соседней башни. Он скользнул в узкую темную щель, отделявшую лестницу от зубцов крепостной стены, и съежился там в полном изнеможении.
Чан не предполагал, что ему придется лезть на самый верх. Задумав совершить свой подъем в стыке башни и крепостной стены, он рассчитывал как можно быстрее добраться до какого‑нибудь слухового окна. Однако несколько попыток оказались безуспешными, он не смог взломать ни одного из них. Сохраняя ненадежное равновесие и зная, что каждые лишние полметра пути к вершине съедают его силы, он решил разбить стекло, но и на этот случай рыцари Льва приняли свои меры предосторожности. Каждый квадратик стекла был заткан зеркальной паутиной, серебристым каладрийским изделием, холодные и прозрачные нити которого мог разрушить только огонь.
Чан подавил едва не сорвавшееся ругательство. В отряде Черных Лучников каждый наемник имел при себе трутовую зажигалку, с помощью которой можно было размягчить эту редкую и дорогостоящую паучью ткань. Некоторые торговцы обтягивали ею окна лавок в расчете на то, что воры не рискнут пойти на взлом, побоявшись, что пламя зажигалки выдаст их.
Итак, Чан все же был вынужден подняться до самых зубцов стены. Теперь он молча растирал свои натруженные мускулы. Ему хватило одного взгляда, чтобы разобраться в особенностях здешних построек. Восемь башен составляли внешнее кольцо крепости. С восточной стороны одна из них была встроена в мощную крепостную стену, которая соединялась с императорским дворцом. Главный пояс укреплений был отделен от основной восьмиугольной башни – донжона – мощеным двором где возвышалось несколько деревянных построек.
Без сомнения, Шенда была в донжоне, но Чан Должен был убедиться в этом. Было бы бесполезно рисковать, пробираясь в донжон, если драконийку почему‑либо увели в императорский дворец. Нападать на часовых не имело смысла. Если бы один из них не явился на поверку, тотчас была бы объявлена тревога.
Следовало попытать удачи во дворе. Он прошептал короткую молитву Аспидам с благодарностью за свой успешный подъем и выскользнул из укрытия. От ближайшей лестницы, по которой можно было спуститься во двор, его отделяло расстояние в тридцать локтей.
А также часовой на посту.
Закутанный в свой плащ, он стоял потупившись, лицом в сторону горизонта. Сторожевая дорожка в ширину была не более двух локтей. Этого было недостаточно, чтобы попытаться проскользнуть позади часового, рассчитывая на его усталость. Чан по опыту знал, что любой человек непременно уловит, по крайней мере в радиусе трех локтей, движение тени, сколь бы она ни была бесшумна.
Он принял решение и очень медленно продвинулся вперед. Затем он осторожно перенес свое тело в пустоту. Сначала ноги, потом туловище, и наконец он повис на руках. Он цеплялся за край сторожевой дорожки, и только выносливость и сила кистей рук удерживали его от падения с высоты в сорок локтей на камни внутреннего двора.
Он начал медленно перемещаться, компенсируя вес тела методом движения маятника. Каждый преодоленный фут стены приближал его к часовому. Девять локтей… пять… наконец всего один. Он затаил дыхание, положившись на милость судьбы. На какое‑то мгновение Чан поверил в свою удачу, но едва он поравнялся с охранником, как тот внезапно вскинул голову, издав какой‑то хрюкающий звук.
Чан закрыл глаза и сосредоточил все внимание на пальцах, которые с энергией отчаяния впились в камень. Он услышал, как часовой наклонился к зубцам стены, шумно втянул носом воздух и наконец замер.
Капли холодного пота выступили на лбу Черного Лучника. Охраннику хватило бы одного взгляда, для того чтобы обнаружить руки Чана, уцепившиеся за край сторожевой дорожки. Его спасла темнота, к тому же руки его успели покрыться пылью. Он сосчитал до десяти, – часовой больше не двигался. «Возможно, – подумал Чан, – он вернулся на свой пост и вновь смотрит в сторону города».
Он подтянулся на руках ровно настолько, чтобы разглядеть охранника, и с облегчением констатировал, что часовой повернулся к нему спиной.
Слегка расслабившись и по‑прежнему вися в пустоте, он возобновил свое медленное продвижение к лестнице. Когда до нее осталось меньше локтя, он с неуловимой грацией перенес свое тело на сторожевую дорожку и, пригнувшись, качал спускаться во двор, предварительно убедившись в том, что никто из часовых не смотрит в его сторону.
Прежде всего он составил себе представление о том, как расположены постройки, окружающие донжон. Оценка местности была для него первым правилом. Одного биения сердца Чану было достаточно для определения мертвых зон, где можно было укрыться от глаз охранников, и кратчайших расстояний между различными сооружениями.
Неслышными мелкими шагами он пробежал к укрытию в углу конюшни. Повсюду царила абсолютная тишина. Темнота, которая окутывала двор, благоприятствовала Чану. Ему больше не надо было бояться факелов, расставленных на сторожевых дорожках, и только свет луны мог бы выдать его присутствие.
Он заставил себя дышать реже, чтобы унять сердцебиение, и слегка провел ладонью по засохшей корке аспидского символа, процарапанного на груди. Затем снял свой лук, вставил одну стрелу между его зазубринами и наложил на тетиву вторую, уперев ее на большом пальце. Будучи наемным солдатом, он, как и большинство опытных лучников, помогал себе пальцем, чтобы добиться более мягкого и точного спуска стрелы.
Он покинул свое укрытие и, скользнув вдоль стены конюшни, добрался до следующего угла. Быстро окинув взглядом сторожевую дорожку, он пустился в разведку. Преодолев расстояние в пятьдесят локтей, отделявших его от ближайшей постройки, он заметил над ней тонкую струйку дыма, поднимавшегося из каминной трубы. Здесь были люди.
Срубленная из бревен, постройка имела лишь один этаж и насчитывала несколько окон, затянутых занавесками. Не снимая стрелы с тетивы, он с помощью острого наконечника отомкнул дверь. Убедившись, что никто его не заметил, он проник в дом.
Это было жилое помещение, занимаемое скорее всего слугами. В подвальном этаже находилась общая комната с очагом, в котором догорало последнее полено. Стараясь оставаться в тени, Чан обогнул большой дубовый стол и приблизился к лестнице, которая вела наверх.
Он был уже на первой ступеньке, когда за его спиной послышался какой‑то шорох. Он оцепенел, затем очень медленно обернулся на шум.
Существо, съежившееся в углу комнаты, зашевелилось и издало приглушенное бормотание. Удача улыбалась Черному Лучнику. Он развернулся и пошел на звук.
Девушка.
Не больше семнадцати лет, длинные черные волосы, заплетенные в косу, припухшее лицо и две смуглые ручки, зажавшие край толстого шерстяного одеяла. Чан отложил свой лук и нагнулся к ней.
Крепко зажав ей рот, чтобы заглушить крик, он легонько уколол ее в ухо. Она вздрогнула и, увидев над собой лицо наемника, широко раскрыла обезумевшие глаза.
– Пошевелись только, и я проткну тебе барабанную перепонку, – прошептал Чан.
Девушка, насколько это было в ее силах, покорно кивнула.
– Превосходно, моя милая.
Внезапно ему пришло в голову, что она наверняка принимает его за незнакомого слугу, вломившегося сюда, чтобы ее изнасиловать. Его голая грудь и все повадки могли дать ей повод к такому подозрению.
– Не беспокойся, – шепнул он. – Ты прелесть, но у меня совсем другое на уме.
Искра облегчения мелькнула в глазах девушки.
– Сейчас я уберу ладонь. Ты поняла, что будет, если ты закричишь?
Она вновь кивнула и судорожно втянула воздух как только наемник убрал руку от ее рта.
– Не убивайте меня… – взмолилась она.
– Я и не собираюсь. Как тебя зовут?
– Элиа.
– Отлично, Элиа. Мне надо бы узнать, что сталось с Драконом.
– С Драконом?
Он скривился и кольнул ее в ухо так, что выступила капля крови.
– Тише, – прошипел он.
У нее вырвался жалобный стон, который она заглушила своим кулачком.
– Элиа, нам обоим совершенно необходима выдержка. Я не хочу причинять тебе боль, поэтому просто отвечай на мои вопросы. Договорились?
– Простите… – прошептала Элиа, сдерживая подступившие слезы.
– Итак, где же Дракон?
– Они… они передали ее рыцарям.
– Куда именно?
– В донжон.
– В темницу?
– Нет. Она в апартаментах рыцаря Железная Рука. Черный Лучник нахмурил брови, сообразив, что драконийка вернула себе человеческий облик:
– В его апартаментах? Что ты несешь? Девушка застыла, услышав ожесточение в голосе лучника.
– Я говорю правду, – прошептала она. – Я точно это знаю, я готовила вместе с моей матерью бинты для перевязки ее ран.
– Но почему ее доверили этому рыцарю?
– Он допрашивает пленников по поручению императорского двора.
Чан закусил губу. Такое развитие событий не предвещало ничего хорошего.
– И где я могу найти этого рыцаря Железная Рука?
– В донжоне.
– Ну да, я догадываюсь, но где конкретно?
– Если он узнает, что я говорила с вами об этом, он убьет меня, – дрожащим голосом сказала она.
– Успокойся, Элиа. Никто не будет знать о том, что мы разговаривали с тобой. Ты понимаешь? Никто, кроме тебя и меня.
Она вздохнула и едва заметно улыбнулась.
– Никто, – повторила она.
– Хорошо. А теперь я хочу, чтобы ты мне сказала, как я смогу найти этого рыцаря, прямо сейчас.
– Он занимает шестой этаж.
– Как туда добраться?
– По главной лестнице.
– Или?
– Есть еще наша лестница.
– То есть?
– Лестница для слуг.
– И где мне искать именно эту?
Девушка не ответила и обеспокоенно взглянула на ступеньки, ведущие наверх.
– Элиа? – настаивал наемник.
– Вы обещаете, что ничего не скажете?
– Да. Но давай быстрее.
Она еще помедлила и наконец сунула руку в вырез своей рубашки и извлекла оттуда бронзовый ключ, который носила подвешенным на кожаном шнурочке.
– Это ключ…
– От лестницы, понятно, – перебил ее Чан, сдернув шнурок жестким рывком.
Элиа слабо вскрикнула и зажмурила глаза, как если бы он собирался ее ударить.
– Сожалею, девочка, но я немного тороплюсь… – Он улыбнулся. Шнурком от ключа он крепко связал ей руки за спиной, затем к этому шнурку еще добавил две полосы ткани, оторвав их от одеяла. – И последнее, Элиа. В котором часу встают слуги?
– В шесть часов.
Стало быть, ему оставалось каких‑то три часа до того момента, когда крепость наводнят люди. Он звонко поцеловал девушку в лоб, после чего аккуратно завязал ей рот полоской ткани.
– Спасибо, Элиа. Ты была молодчиной.
Под конец он связал ей лодыжки и укрыл ее обрывком одеяла.
– Главное, не шевелись. Я скоро вернусь, – сказал он в заключение.
Перемахивая через подоконник, он подумал, что до этой минуты ему везло, необычайно везло.

Ключ, полученный от Элии, с легким скрипом повернулся в замке и отпер дверь, предназначенную для слуг. Чан толкнул створку и проскользнул внутрь донжона, не забыв закрыть за собой дверь. Он оказался в помещении цилиндрической формы. Лестница, как таковая, начиналась где‑то на пятнадцать локтей выше. Рыцари, чтобы обезопасить себя от возможного проникновения, разобрали первые двадцать пять ступеней. Чан быстро обнаружил, что там есть поднимающаяся деревянная лестница. Рыцарям достаточно было опустить ее, чтобы восполнить недостаток ступеней.
Это был классический прием, применявшийся в крепостях империи Грифонов. Черный Лучник также заметил лежавший прямо на земле тяжелый камень с бронзовой скобой, который, должно быть, прикрывал вход в подземелье, а стало быть, и в водостоки.
Он оценил расстояние, отделявшее его от первой ступеньки лестницы, и принял решение. Вновь отважиться на рискованный подъем означало лишний раз перенапрягать свои мускулы. В его мозгу мгновенно возник замысел, вполне осуществимый благодаря простоте механизма, управлявшего приставной лестницей.
Выскользнув наружу, Чан прихватил в конюшне веревку, крепко привязал ее к стреле и прицелился из лука в нижний край приставной лестницы. Стрела с глухим стуком воткнулась в дерево. Чан потянул за веревку, чтобы убедиться, крепко ли засела стрела, а затем стал подтягивать к себе лесенку. Всякий раз, когда раздавался скрип, он поднимал вверх голову, опасаясь увидеть на пороге силуэт рыцаря.
Никто не помешал его предприятию. Как только приставная лестница коснулась земли, он вытащил стрелу и убрал веревку, затем быстро двинулся по ступеням.
Чан предполагал, что винтовая лестница ведет на самый верх башни. Между тем ее скользкие, стершиеся ступени вскоре привели его к первой двери, о наличии которой он не подозревал. Но здесь нельзя было останавливаться. Если Элиа не солгала, Шенда сейчас находится на шестом этаже.
Держа лук наготове, он продолжил свой путь и блаполучно миновал площадку четвертого этажа. Он уже собирался пересечь следующую площадку, когда его внимание привлек необычный шум.
Странный звук, напоминающий шелест.
Инстинктивно он натянул тетиву и прислушался. Тишину нарушало лишь его короткое свистящее дыхание. Встревоженный, он поднялся еще на одну ступеньку, не отрывая глаз от уходящих вверх ступеней.
Часовой?
«Если он услышал шаги, – подумал Чан, – то почему он не стремится узнать, кто явился в столь поздний час? Разве что он заснул, он тоже…»
Этому Чан не верил. С тех пор как он приблизился к лестнице, он чувствовал какой‑то едва уловимый запах, на который не обратил внимания. Сейчас этот запах, казалось, стал сильнее.
Вновь послышался шелест, и уже ближе. Это привело его в замешательство. Ни один рыцарь не имеет привычки двигаться так молчаливо и осторожно, а часовой уже давно бы его окликнул. Холодная дрожь пробежала вдоль его позвоночника.
Он понял.
Уже не пытаясь задерживать дыхание, он попятился, спустившись на несколько ступенек. Нужен был луч света из бойницы, хотя бы просто лунный свет, это помогло бы ему опередить прыжок противника.
Его сердце припустилось вскачь, закусив удила, дыхание участилось и освободило путь скрытому недугу, который не прекращал его преследовать со времен странствий по ликорнийской пустыне. Вырвавшись из‑под контроля, его запястье затряслось, как тряпичная кукла. Он опустил оружие, не способный долее удерживать прицел, и слезы ярости увлажнили его глаза.
Из‑за поворота лестницы показалась морда белого льва. Зверь не производил никакого шума и, казалось, почти скользил по ступеням. Он пересек бледный прямоугольник света, проникавшего через бойницу, и Чан отчетливо увидел его белоснежную шкуру и перекатывавшиеся под ней тугие мыщцы.
Пара блестящих угольно‑черных глаз неумолимо надвигалась на наемника, который ругался сквозь зубы, чтобы отогнать страх. Хищник остановился, как бы почувствовав отчаяние своей жертвы и желая насладиться этим как можно дольше.
Чан отбросил лук, ставший бесполезным, и приготовился умереть стоя. Он взмахнул стрелой, зажатой в здоровой руке, и поклялся пролить кровь зверя прежде, чем на его горле сомкнутся челюсти льва.

ГЛАВА 4

В Зале Собраний установилась тишина. Не слышно было ничего, кроме потрескивания догоравших ароматических палочек. Мэл первый сделал в сторону Януэля едва уловимое движение. Он оглянулсд через плечо, дожидаясь реакции своих старших товарищей, но все оставались неподвижны.
Тогда Мэл шагнул вперед и опустился на одно колено, соединив руки в знаке Завета. Януэль с болезненной улыбкой кивнул. Он хотел поднять мальчика с колен, но Фарель, удержав его руку, помешал этому. Необходимо было, чтобы каждый ученик мог увидеть его, эта символическая сцена должна была поразить скептиков, побудив их спуститься вниз, на площадь, и сдаться имперской страже. Нужно было, чтобы те, кто поступил бы подобным образом, понимали, что они не уронят своего достоинства в глазах членов фениксийской лиги. Даже если бы они позже уступили под пыткой и стали работать на империю, фениксийцы не имели бы сколько‑нибудь веского довода для их осуждения.
Но если они пойдут на это по доброй воле, пренебрегая выгодой фениксийцев, тогда их рассудит только будущее. Если бы Януэлю удалось уничтожить Харонию, раны, нанесенные их гордости, зарубцевались бы очень скоро. Но если он потерпит поражение… Ни один подмастерье не осмеливался предположить, что произойдет в этом случае. Мысль была не в силах добраться до переправы через эту черную бездну, которая представляла собой картину будущего Миропотока, подчиненного харонцам.
Поступок Мала создал в зале эффект мертвой зыби. Он зародился на лестнице, где двое юных братьев прорвали толпу собравшихся, чтобы преклонить колена рядом с мальчиком. Этим подросткам было, вероятно, не больше пятнадцати лет, и Януэль усмотрел в этом тайную весть, первую запись на новой странице истории лиги. Эти подростки родились одновременно с возникновением Темных Троп, они росли с этой угрозой, возможно, даже соприкоснулись с ней лично. Без сомнения, они помнили о том, как все более и более многочисленные толпы людей бросали упреки фениксийской лиге. Ибо в то время, когда харонцы истребляли одну деревню за другой, фениксийцы с их традиционным нейтралитетом практически становились сообщниками убийц.
Единой сплоченной массой все собравшиеся сделали шаг вперед, и каждый преклонил колено в знак своего повиновения Сыну Волны. Януэль с уверенностью ощутил наступление своего звездного часа, он только что одержал важную победу над Харонией. Эти люди доверили ему не только свою жизнь, но и надежду, – краеугольный камень, на котором он возведет фундамент своего будущего подвига.
– Встаньте, подмастерья, – приказал он. – Ночь была долгой. У вас есть время подкрепиться и восстановить свои силы. Мэл, ты поешь вместе со всеми, а потом исполнишь мое поручение: ты выйдешь к собравшимся на площади и объявишь им, что я намерен встретиться с теми, кто сможет говорить от имени империи Грифонов.
Он доверчиво улыбнулся мальчику и вновь обратился к собранию:
– Кто из вас уже совершал Великое Объятие? – спросил он.
Поднялись пять рук.
– Вы соберете пепел Фениксов и принесете его мне. Постарайтесь не допустить ни единой ошибки. Мне необходимо знать особенности этих кристаллов. Кто из вас уже работал в кузнице? – Он насчитал три десятка поднятых рук. – Вы должны предоставить мне полные сведения о ресурсах этой Башни, сообщить, сколько здесь имеется готового оружия, сколько нуждается в окончательной доводке и каковы, по вашему мнению, возможности наших кузниц. Необходимо также заняться останками Мэтров Огня, вы должны отделить их от прочего и подготовить траурную церемонию. Я покину Башню не раньше, чем все это будет исполнено. – Слова этой речи давались ему с поразительной легкостью. Он обращался к ученикам с непринужденностью прирожденного оратора. – Оставшихся прошу постараться вернуть этому помещению приличный вид. Ибо здесь я буду принимать посланцев империи Грифонов. А сейчас мне необходимо немного отдохнуть. Ступайте, не теряйте времени.

С помощью Фареля Януэль, с трудом переставляя ноги, медленно покинул Зал Собраний. Спустившись этажом ниже, он вошел в одну из комнат, предназначенных для Мэтров Огня.
Это было весьма удобное помещение, хотя и без лишних претензий. Большая дубовая кровать с белоснежными простынями, бюро черного дерева, над которым еще витал запах чернил, открытый сундук с запасом различной одежды.
Противостояние с подмастерьями лишило Януэля последних сил. Боль завладела каждой клеточкой его тела, и только воздействие Феникса еще позволяло ему держаться на ногах.
– Главное, не теряй присутствия духа, – посоветовал учитель, помогая ему лечь. – Недуг, грызущий твое тело, не может убить тебя. Здесь он бессилен.
– Вы уверены? – с трудом выговорил Януэль.
– Абсолютно. Он действует подобно лихорадке, но дальше этого дело не зайдет. Через несколько часов ты почувствуешь себя лучше. Тебе необходим только отдых. – Он подошел к бойнице, чтобы опустить тяжелую штору гранатового бархата. – Через три часа уже взойдет солнце. А пока постарайся заснуть. Я никуда не уйду, я буду возле тебя.
Януэль попытался улыбнуться, но его глаза уже слипались.
– Учитель? – шепотом позвал он. – Что случилось?
Юноша ощупью нашел руку наставника.
– Ведь это вы помогли мне, не так ли?
– Что ты имеешь в виду?
– Слова… Вы помогли мне найти слова. Самую малость.
– Почему же вы не сказали мне об этом?
– В любом случае я собирался рассказать тебе об этом чуть позже, ибо очень важно, чтобы ты знал о пределах своих возможностей. – Прохладная рука учителя, ставшего Волной, легла на лоб Януэля. – Ты был великолепен, мой мальчик. Я покинул ребенка, а нахожу мастера. Ты изменился… Даже если я и сожалею порой о простодушном ученике, которого воспитывал в Седении, тем не менее я счастлив наконец увидеть в тебе мужчину. Настанет час, когда я открою тебе одну тайну, чтобы тебе было легче понять, кем ты являешься на самом деле.
– Тайну, учитель? – пробормотал Януэль, борясь со сном.
– Да, тайну. Но еще слишком рано. А пока запомни лишь одно: ты тот единственный корабль в разбушевавшемся океане истории, который остался в нашем распоряжении. А Волны станут ветром, который наполнит твои паруса. Сегодня я выдохнул то, что должен был подхватить твой голос, но…
– Но вы мне оставили штурвал… – улыбнулся Януэль.
– Да, – в свою очередь улыбнулся Фарель, – почти так.
– Я устал.
– Я знаю. Умолкни и предоставь Фениксу твое тело. Он сможет проникнуть вглубь, когда сон овладеет тобой.
– Я не умру сейчас?
– Разумеется нет.
– Я боюсь, учитель.
– Боишься умереть?
– Нет… – вздохнув, сказал Януэль. – Боюсь, что империя не согласится на договор с нами, боюсь, что я принял неправильное решение.
– Других решений не было дано, – успокоил его Фарель. – Для того чтобы ты смог отправиться в Каладрию, тебе необходима поддержка империи.
Голос Волны, приглушенный и умиротворяющий, исчез вдали. Измученный Януэль уснул, уступив Фениксу бразды правления.

Януэль проснулся с восходом солнца и сквозь еще тяжелые веки различил силуэт Фареля. Уловив аромат миндаля, он приподнялся на локтях и увидел стоящий на бюро поднос.
– Лепешки с лесными орешками и миндалем, поджаренный хлеб и молоко, – сообщил Фарель, подхватывая поднос, чтобы поставить его Януэлю на колени. Он поправил подушку за его спиной и опустился на край постели: – Как ты себя чувствуешь?
Януэль ответил не сразу. Он ощущал такую жажду и изнеможение, как если бы три дня подряд шел пешком. Но боль исчезла.
– Лучше, – признался он, хватая стакан, чтобы припасть к нему губами.
Он жадно выпил молоко, потом прижал руку к своему сердцу.
В его груди тихонько трепетал Феникс. Хранитель, изнуренный выполненной работой. Испытывая легкое головокружение, Януэль попытался мысленно охватить все то, чем он обязан был огненной птице сколько раз она спасла ему жизнь? Мысленно он произнес молитву в соответствии с Заветом и набросился на свой ранний завтрак.
Фарель растроганно смотрел на него. Он также восстановил свои силы. Бороздившие его призрачное тело кристально прозрачные вены блестели в полумраке, как ручейки под лучами солнца.
– Мэл встретился с грифонцами?
– Да, об их прибытии нам возвестит полет Грифона над Башней.
Януэль кивнул и проглотил еще один кусочек поджаренного хлеба.
На устах у него был еще один вопрос, но он пока не осмеливался его задать. До сих пор он загонял его в потаенный закоулок сознания, чтобы не утратить холодной ясности ума. Но сейчас от этого зависел успех переговоров с представителями империи Грифонов, и ему необходимо было знать.
– Есть ли новости о… Его голос изменил ему.
– О Шенде? – вполголоса подсказал Фарель. Янузль пытался различить ответ в глазах учителя.
– Она жива, – сказал тот. – Мэл утверждает, что на улицах Альдаранша только о ней и говорят.
– Где она?
– Подозреваю, что в имперской тюрьме.
– А Чан?
– У нас нет о нем никаких известий.
Януэль умолк. Он думал о драконийке, об ее искаженном болью лице в тот момент, когда она задумала превратиться в Дракона, чтобы отвлечь внимание охранявших Башню. В сущности, она пожертвовала собой, чтобы дать Януэлю возможность проникнуть к Мэтрам Огня, она отреклась от неизвестной ему клятвы, и все это для того, чтобы защитить его и помочь ему предстать перед наставниками фениксийской лиги.
Он ни на минуту не переставал думать о ней и не допускал и мысли о том, чтобы покинуть ее в беде, чего бы это ему ни стоило. Их союз давно перерос установленные некогда рамки. Януэль уже не воспринимал ее как своего телохранителя, она стала для него просто женщиной. Он восхищался отвагой Шенды, упорством и той тайной ее личности, которая связывала ее с прошлым. Ему нравилось наблюдать, как она засыпает или как откидывает волосы назад… Бесчисленные мелкие черточки и детали проросли в его сердце, подобно мягким золотистым корням, но, если бы он попытался их отсечь, они уничтожили бы его с силой не меньшей, чем у Силдина.
– Ты не должен поддаваться ослеплению, Януэль, – твердо сказал Фарель. – Нельзя откладывать из‑за нее нашу главную битву.
– Я не уйду без нее, – холодно возразил Януэль. Фареля охватила тревога.
– Каковы бы ни были ваши чувства друг к другу, они не могут… они не должны препятствовать твоему замыслу.
– Я это понимаю, но не могу принять. По крайней мере до тех пор, пока я не уверюсь, что с ней все в порядке. После того что она сделала ради меня, не может быть и речи о том, чтобы я оставил ее гнить в застенках империи.
Но рискуешь поставить под угрозу основной план, свое высшее предназначение? Не думаешь ли ты, что жизнь этой женщины, сколь бы достойной она ни была, может оправдать гибель Миропотока?
– О Миропотоке, которому я обязан всем, учитель, уже было сказано достаточно. Я… она нужна мне.
– Есть ли у меня надежда заставить тебя прислушаться к голосу разума?
– Я думаю, что нет, учитель.
На краткий миг сияние, исходящее от Волны, померкло.
– Тогда будь осторожен, – вздохнул он. – Ты питаешь к Шенде чувства, которые, быть может, идут вразрез с тем, что предписано Заветом. Это наемница, Женщина, оказавшаяся на твоем пути по воле случая. И более того, это первая женщина после твоей матери, которая разделяет с тобой важные события твоей жизни. Берегись, ты не ребенок и не можешь позволить овладеть тобой чувству…
– Любви? – вызывающе вскричал Януэль. – Неважно, какова природа моих чувств! Во всяком случае решение я принял.
Он оттолкнул поднос и рванулся из постели с перекошенным от гнева лицом.
– Успокойся, – сказал учитель‑Волна. – Я не пытаюсь встать между тобой и Шендой.
Януэль резко повернулся к нему лицом:
– Разве? Однако это именно то, что я ощутил! Вы причисляете себя к источникам жизни, но даже не уважаете мое чувство к этой женщине. Если в присутствии грифонцев меня покинет удача, если они пойдут на штурм и я вынужден буду сложить голову на плахе, кому тогда я смогу препоручить свою душу, я, покинувший Шенду на произвол судьбы? Допустим, я, с холодной головой, принимаю решение проигнорировать случившееся с ней ради того, чтобы не сорвать переговоры. Где, учитель, где в таком случае окажется моя душа, если не в Харонии?
– Ты преувеличиваешь, ты…
– Нет. Ничего больше не говорите. Вы стали Волной. Вы уже не принадлежите к миру живых. По какому праву вы указываете мне, что я должен или не должен делать со своими чувствами? Речь, черт возьми, идет о женщине, которую я люблю!
– Я прошу тебя… Ты даже не понимаешь смысла этого слова, – вздохнул Фарель.
– Откуда вы знаете? И не говорите мне, что я слишком молод.
– Нет, я этого не скажу. Но думаю, что ты еще слишком неопытен, чтобы уметь отличать любовь от гордости или от сострадания. Ты чувствуешь себя обязанным этой женщине, и ты прав. Это отнюдь не означает, что ты ее любишь. Но главное, мне кажется, что тебе пока не хватает мужества посмотреть правде в глаза. Шенда подарила тебе свое доверие по причинам очень личным, и ты предпочитаешь думать, что ею руководила любовь. Основываясь на этом, ты полагаешь своей обязанностью выручать ее, ибо она первая женщина подарившая тебе свое внимание, женщина с которой вы проделали долгий путь из Седении.
– Это неверно, – запротестовал Януэль несколько менее убежденно.
– Твое чувство совершенно естественно, но я прошу тебя поразмыслить о нем. События разворачиваются слишком уж быстро, я понимаю. Ты попал в эпицентр бури и только теперь начинаешь понимать почему. Хочешь, остановимся на этом? Нет никакого смысла продолжать наш спор, который только раздражает тебя. Если ты решишь, что ее присутствие необходимо, я смирюсь и сделаю все возможное, чтобы тебе помочь. Но прежде, чем действовать, следует взвесить все последствия. Это единственное, о чем я тебя прошу. – Учитель‑Волна взял Януэля за руки. – Корабль, который ты направил в самое сердце шторма, этот корабль, паруса которого надувают Волны… Не дай ему погибнуть, не позволь ему пропасть, соблазнившись пением сирены.
Лицо Януэля было по‑прежнему хмурым, но он выразил согласие кивком головы.
– Я подумаю об этом, – прошептал он, почти не разжимая губ.
– Благодарю тебя.
– Теперь я должен увидеться с фениксийцами, – сказал он, направляясь к выходу.
– Януэль!
Сын Волны обернулся на пороге.
– Ты за штурвалом, не забывай об этом.
– Пока мне благоприятствует ветер… – ответил он, бесшумно закрывая за собой дверь.

В то время как часть подмастерьев ждала на вершине Башни появления Грифона, который должен был объявить о посланцах империи, Януэль принимал других в Зале Собраний.
Следы разгрома, воцарившегося там после схватки с Силдином, совершенно исчезли. Пол был застелен новыми коврами, а стены задрапированы тканями. Канделябры расставили так, чтобы в помещении не оставалось неосвещенных уголков и чтобы изгнать само воспоминание о вторжении Темной Тропы.
Это пиршество красок очаровало Януэля. Оно по‑своему свидетельствовало об индивидуальности учеников этой Башни, как если бы каждый из них поставил на этих стенах свою подпись, чтобы их учитель мог, оглянувшись, ощутить их присутствие во время переговоров с грифийцами.
Примостившись на простом табурете, Януэль посвятил немало времени разговору с подмастерьями. Тесными рядами уселись на скамьи напротив Сына Волны те, кто принес ему прах Фениксов материнской лиги. Януэль простирал руки над Пеплом каждого из Хранителей, выслушивал от учеников все, что они могли о нем рассказать, и каждому давал четкое задание. Речь, прежде всего, шла о том, чтобы установить порядок непрерывных Возрождений из Пепла, что обеспечило бы труд кузнецов. Отныне огонь Фениксов должен был служить исключительно для обработки металла.
Януэль знал, что опыта присутствующих здесь подмастерьев было недостаточно для того, чтобы каждое Возрождение прошло успешно и безопасно. Вполне вероятно, что эта стратегия может повлечь за собой какие‑то жертвы, это входило в расчеты Януэля. Сын Волны был уверен, что даже неудача и гибель кого‑либо из фениксийцев внесут лепту в общее дело. Следовало всеми силами способствовать тому, чтобы поданный материнской лигой пример распространялся по империи Грифонов, вдохновляя другие гильдии и ордена, и послужил бы распространению подлинной революции по всему Миропотоку.
С тем же вниманием он выслушал кузнецов, которые показывали ему мечи, бережно хранимые фениксийцами в своих сундуках, а также еще не доведенное оружие, предназначенное августейшим властелинам империи. Януэль потребовал, чтобы все уже принятые заказы были выполнены безвозмездно. Тот, кто заключил контракт с лигой, мог бы однажды вспомнить о прощенном долге и оказать ей вооруженную помощь.
Наконец было необходимо разрешить самый важный вопрос. Кому подмастерья должны будут вручить все изготовленное оружие и каков будет критерий выбора достойных? По зрелом размышлении Януэль отказался от серии испытаний, которым подвергался бы каждый посетитель в доказательство того, что он сумеет правильно употребить оружие. Вместо этого он решил положиться исключительно на суд Фениксов. Действительно, обычай требовал, чтобы покупку оружия скреплял старинный обряд: мастер спрашивал у Феникса, который дал жизнь мечу, согласия на его вручение воину. Этот обряд означал передачу собственнику ключей от его оружия. В случае смерти воина меч терял свою силу, и она могла быть возвращена только в присутствии нового Феникса. Такой порядок был основой традиций лиги и ее богатства.
В конечном счете без согласия фениксийской лиги никто не мог воспользоваться оружием, изготовленным ее мастерами.
Януэль отныне поручал Фениксам попечение о выборе тех, кто достоин фениксийского оружия и сможет принести ему славу. Просителя следует судить скорее по его сердцу, чем по его талантам. Сын Волны знал, что отважное сердце, в союзе с подобным мечом, могло перевесить опыт ветерана, участвовавшего во многих битвах. Он собирался принять новую группу подмастерьев для обсуждения траурной церемонии в честь Мэтров Огня, когда с вершины Башни донесся приглушенный крик:
– Грифон! Они уже идут!
Ученики ринулись к бойницам, чтобы не прозевать момент прибытия посланцев империи. Януэль не сразу последовал за ними. Он испытывал смешанные чувства по отношению к этим переговорам, от которых зависел исход его замысла. Безусловно, если империя Грифонов согласится на его предложение, это уже будет означать победу. Это доказывало, что империя еще способна что‑либо обсуждать и согласна его выслушать. С другой стороны, если встреча окончится поражением, он рискует вновь стать беглецом, противостоящим не только Харонии, но и могущественной империи.
Если события обернутся для него неблагоприятно, то всегда можно попытать удачи в сточных тоннелях, по которым ветераны не однажды выводили фениксийцев с их бесценным грузом за пределы города. Фарель напоминал об этой возможности и показал Януэлю тайный спуск в подземелье, которым пользовались Мэтры Огня, когда хотели незаметно покинуть Башню. Но юноша пока отказывался думать о бегстве. Он знал, что его аргументы превосходны и что империя ничего не потеряет, согласившись на его предложение. Ему все же хотелось верить в возможность соглашения, которое удовлетворит обе стороны. Он подумал о Фареле, о том, какое замкнутое выражение появилось на его лице при упоминании об алчных вожделениях, которые возбуждает власть Януэля над Хранителем. Кроме того, правители империи вовсе не забыли о гибели императора… Что бы Януэль ни совершил впоследствии – в их глазах он останется убийцей. Об этом не следует забывать. Не стоит также задевать самолюбия эмиссаров, если надеешься достичь желаемого результата.
Со сдавленным от волнения горлом он направился к одной из бойниц, толпившиеся перед ней ученики расступились. Процессия уже вступила на площадь и медленно двинулась к Башне.
Две шеренги улан в красных с золотом камзолах сопровождали имперскую делегацию. Впереди всех шел Сол‑Сим, которого Януэль тотчас узнал. Священнослужитель был одет в медного цвета мантию Храма Грифонов, он ступал медленным шагом, держа обеими руками древко хоругви с гербом империи.
Сразу за ним шли эмиссары, небольшая группа мужчин в расцвете сил, одетых в одинаковые тяжелые мантии черного бархата. Их траур подчеркивало отсутствующее выражение лиц. Позади делегации Януэль разглядел солдат, которые преграждали путь толпе. Несмотря на еще свежие воспоминания о кровавых событиях, разыгравшихся здесь, на подступах к площади собралось множество городских жителей. Они, вероятно, уповали на защиту Грифонов, слетавшихся на крыши соседних домов.
Януэль отошел от бойницы и твердым голосом приказал ученикам разойтись. Все беспрекословно подчинились. Оставшись наконец в одиночестве, он встал на колени в центре зала и начал шепотом произносить заповеди Завета, надеясь избавиться от неотступно преследовавшего его образа драконийки.
Когда снизу донесся глухой стук, Януэль встал и направился к лестнице встречать имперскую делегацию.

ГЛАВА 5

На границе между Землей Единорогов Ликорнией и империей Грифонов Чану случалось наблюдать за дикими схватками львиц, и инстинктивно он точно угадал скользящее движение зверя. Гибкий и беспощадный, хищник прыгнул на наемника, даже не пытаясь уклониться от острия его стрелы.
Аспидское тайное знание спасло жизнь Черному Лучнику. Во тьме белый лев не мог различить древний знак на груди своей жертвы. Но через мгновение, равное вдоху, в черных зрачках промелькнул атавистический страх, который начисто сломал атакующий маневр животного. В долю секунды Чан понял это и попытал счастья. Он бросился ничком на ступени, почувствовав, как их края врезаются ему в ребра. Зверь уже не мог притормозить свой прыжок. В прыжке он пролетел над наемником, скользнул по его голове и всей тяжестью рухнул несколькими ступенями ниже, в крутом повороте винтовой лестницы.
Чан вскочил и оглянулся через плечо. Хищник медленно выпрямлялся на лапах. Кровь текла из его пасти, покрывая пятнами гриву.
Чан схватил со ступеньки свой лук и вставил стрелу. Его кисть все еще тряслась, а увлажненные яростью глаза мешали видеть. В прицеле своего оружия он не различал ничего, кроме белого пятна, которое медленно надвигалось на него.
Он натянул тетиву и выстрелил. Стрела пропала во тьме и ударила в камень. Он приготовил другую.
– Шенда, направь мою руку, прошу тебя… – молитвенно прошептал он.
Зазвенела тетива, и стрела, оставив алый след, задела пах животного, вырвав у него приглушенное рычание. Чан отпрянул назад и вновь зарядил лук. Всего один виток винтовой лестницы отделял его от площадки шестого этажа. Лев, казалось, все еще не намерен был поднимать тревогу. Очевидно, он хотел в одиночку расправиться со своей жертвой.
Прижавшись спиной к стене, Черный Лучник выждал, пока зверь взберется еще на один пролет лестницы, затем спустил стрелу. Проявив поразительную реакцию, хищник, уклоняясь, распластался на ступенях и горделиво тряхнул гривой, когда стрела со звоном ударилась о камень.
Силясь забыть о страхе, Чан до крови прикусил себе щеку и, пятясь спиной, поднялся еще на несколько ступеней. Показалась площадка, и в полутьме наемник разглядел прикрепленный к стене держатель для факела. Выбора не было.
Одним прыжком он вскочил на площадку. Чтобы унять безумную дрожь в руке, нужна была опора. Белый лев неспешно последовал за ним, их разделяло менее шести локтей. Чан затаил дыхание и положил руку на холодное кольцо канделябра. Несмотря на спасительную опору, лук продолжал трястись в его руке.
Он сжал зубы, напряг свои мускулы – их натяжение было уже на грани разрыва – и впился взглядом в глаза хищника. Животное, должно быть, почувствовало решимость своей жертвы и зарычало во тьме, прежде чем присесть, напружинившись для прыжка. В этот момент Черный Лучник изо всех сил саданул запястьем больной руки об острый край бронзового канделябра. Взорвавшаяся в руке боль помогла одолеть проклятие, довлевшее над его кистью.
Стрела унеслась в темноту и мгновенно нашла свою мишень. Хищник содрогнулся, когда острие вонзилось ему между глаз, пробило кость черепа и ушло вглубь почти на два дюйма. Он зашатался на лапах, затряс головой, будто хотел освободиться от стрелы, и начал медленно оседать, потом, судорожно дернувшись в последний раз, упал замертво.
Переводя дух, Чан не заметил, как его тело соскользнуло по стене на пол, а из горла вырвался нервический смешок. Схватка исчерпала его силы до дна Нервное напряжение и боль, что сверлила запястье, вызвали из прошлого сцены, которые он безуспешно старался забыть. Вот он среди отряда Черных Лучников сидит под тентом в ликорнийской пустыне. Он перебирает один за другим шипы кактуса, состригая их с тщательностью, граничащей с помешательством. Потом он втыкает их в кожаный браслет с внутренней стороны, чтобы изготовить безупречную власяницу, – пытка, призванная успокоить предательское дрожание кисти.
Он поднял запястье, пытаясь различить в полутьме зловещий пунктир, оставленный шипами, эти белые пятнышки, напоминавшие ему, до чего он мог дойти, только чтобы не утратить своего места среди товарищей. Почему его кисть подводила его именно в тот момент, когда он натягивал свой лук, и между тем оставалась ему верна, когда он взбирался на крепостную стену и прятался от часового? Эта тайна не давала ему покоя.
Он встал, подождал, чтобы боль отпустила запястье, подобрал свое оружие и приблизился к трупу животного. Их почти бесшумный бой не привлек ничье внимание, и Чан поблагодарил хищника, прежде чем резким рывком извлечь стрелу, всаженную в его голову:
– Мир твоей душе, белый лев Каладрии…

Он вернулся на площадку, к двери, за которой находились апартаменты рыцаря Железная Рука. Быстро осмотрев замок, он обнаружил, что ключ Элии к нему не подходит. Он приложил ухо к деревянной створке, но не услышал ничего. Изучив петли и оценив прочность двери, он понял, что, ударив плечом, даже не расшатает ее.
Ему нужна была отмычка.
Он вновь спустился туда, где лежал убитый лев, и опять попросил у него прощения. Затем с помощью наконечника стрелы вырвал из его передних лап несколько когтей и выбрал из них два самых тонких. Очистив их, он вернулся к двери, встал на колено и, орудуя подобранным когтем, без труда отомкнул замок, поддавшийся с легким щелчком.
Бесшумно отступив назад, он подхватил свой лук и направил стрелу. Подождав несколько мгновений, он приоткрыл дверь.
Заглянув в образовавшуюся узкую щель, Чан вновь прислушался. До него донесся приглушенный звук, происхождение которого он определил не сразу. Это напоминало вздох или, скорее, стон.
Шенда…
Пригнувшись, с наведенной стрелой, он проскользнул внутрь и присел на корточки. Большая, во весь этаж, комната утопала в лунном свете, проникавшем через огромные слуховые окна, выходящие на четыре стороны горизонта. Его взгляд подметил плотную обивку на стенах, монументальный буфет, длинный дубовый стол, окруженный резными стульями; скользнул по кровати с балдахином и уткнулся наконец в большой широкий крест, на котором Шенда, распятая, покачивала головой, испуская мучительные долгие вздохи.
Приступ гнева огнем опалил сердце наемника. Было очевидно, что молодую женщину пытали: ее обнаженная грудь была изборождена длинными шрамами. Засохшая на груди и животе кровь образовала жуткие арабески. Простая туника закрывала ее талию и ноги. Она не открывала глаз, и казалось, ее мучит лихорадочный бред.
Чан попытался сдержать ярость и внимательно оглядел кровать с балдахином. Под белыми простыня– ми угадывалась фигура спящего мужчины.
Осторожно ступая, Черный Лучник проскользнул по комнате и неслышно подкрался к Шенде, чтобы увериться, что она не была приговорена к смерти на кресте и не прибита к нему гвоздями. Обнаружив, что лишь веревки держат ее в плену, он едва сдержал вздох облегчения.
Со свирепой улыбкой, перекосившей лицо, он неслышной поступью направился к постели. Хотя здравый смысл и подсказывал ему, что до их побега нужно оставить рыцаря в живых, все же он не мог противостоять непримиримой жажде, что призывала его к равному по жестокости отмщению.
Менее чем в четырех локтях от постели он натянул свой лук, но его кисть и на этот раз предала его. Он подавил едва не сорвавшееся ругательство и опустил оружие. В то же мгновение в комнате внезапно раздался короткий крик:
– Чан!
Он круто обернулся и встретил взгляд драконийки. Ее большие фиолетовые глаза были мутны от лихорадки. Она окликнула его, пробившись сквозь завесу боли, совершенно не подозревая о том, что только что спасла жизнь своему палачу.
– Чан, – повторила она слабым голосом.
Наемник этого не предвидел. Внезапно разбуженный, рыцарь Железная Рука, откинув покрывало, напряженно вглядывался в силуэт Черного Лучника. Тот уловил вспышку изумления в глазах рыцаря. Без сомнения, Чану следовало бы воспользоваться его замешательством, но крик Шенды привел его в оцепенение.
Рыцарь спустил ноги с постели и поднялся с надменной улыбкой. Он был высок и строен, и, кроме куска белой ткани, обернутой вокруг талии на манер набедренной повязки, на нем ничего не было. Жесткие черные волоски покрывали его грудь и плечи. У него было вытянутое лицо с соколиным профилем, выгнутый нос, густые седеющие брови и голый череп. На его шее висел медальон Шенды.
– Я тебя знаю, – прогудел он. – Ты тот ублюдок, о котором она часто говорит.
Похоже, его не слишком взволновало вторжение Чана в самое сердце цитадели. Хуже того, казалось, это его забавляет. В следующее мгновение рыцарь обнаружил открытую дверь и скривился.
– Так ты убил Манкура… – злобно выдавил он и схватился за хлыст, висевший на одном из столбиков кровати. – Преданное животное, которое я так заботливо выдрессировал. Я рассчитаюсь с тобой, ублюдок. И я рад, что твоя милашка сможет посмотреть, как ты будешь корчиться.
Он заметил аспидский знак на груди Черного Лучника.
– Уж не этим ли ты собираешься меня испугать? – хохотнул он.
Чан отпрянул в сторону Шенды, держа натянутый лук острием стрелы вниз.
– Не знаю, каким чудом тебе удалось сюда добраться, – добавил рыцарь. – Ведь она мне призналась, что ты уже ни на что не годен. – Он ухватился правой рукой за узкий ремень своего хлыста и, шаг за шагом приближаясь к Чану, продолжил: – Это должно быть не просто… Ты хоть женщину‑то можешь ласкать, без того чтобы твоя рука не тряслась, как у девственника? – Он дотянулся до Шенды и рукояткой своего хлыста провел по груди драконийки. – А вот мои руки не затряслись от прикосновения к коже этой девки.
Сжав челюсти, Чан уперся в край стола.
– Все в конце концов уступают. Кнут – это драгоценный эликсир любви. – Он хлопнул концом кнута по полу. – Знаешь, я мог бы поднять стражу и велеть им убить тебя как собаку. Только я предпочитаю заняться этим сам. – Его голос ожесточился. – Манкур стоил тысячу таких, как ты, ублюдок. Я любил этого зверя. Он, по крайней мере, умел мне повиноваться.
Кнут взвился, рассек пространство, разделявшее обоих мужчин, и хлестнул по лбу наемника. Лицо Чана осталось невозмутимым. Он думал только о Шенде, о том, что совершил, чтобы добраться сюда. Он поднес палец ко лбу, попробовал свою кровь на вкус, запечатлевая в памяти каждую деталь этой комнаты.
Теперь между ними оставался только дубовый стол. Железная Рука первым проявил признаки нетерпения, ударив по столу кулаком.
– Мой долг покончить с этим прежде, чем твоя трусость наполнит эту комнату зловонием на много дней вперед. А ну спускай свою стрелу, ублюдок. В любом случае мне известно, каким ядом ты отравлен. Думаешь, что сможешь прикрыться этой царапиной, но все куда хуже. Ты же Аспид… Как и все твои, ты не умеешь драться. Я убежден, что твои жертвы никогда не видели твоего лица. Что, угадал? Ты бьешь в спину, как убийца, как последний подонок из нищих кварталов. Твоя трясущаяся рука лишь слабая отговорка для оправдания твоей трусости.
Железная Рука взмахнул своим хлыстом, снова целясь в лицо, но, более ловкий, Чан увернулся, и хлыст просвистел в пустоте. Слова рыцаря потрясли Черного Лучника. В этом потоке грубой брани крылись зерна истины – истины, которая громко стучалась в дверь его прошлого.
А не могло ли так быть, что он лгал себе все эти годы, что после изгнания из отряда он вообразил себе болезнь, которой не существовало? Недуг, сотворенный им самим во избежание риска быть вновь отвергнутым…
Вероятность такого самообмана поразила его, как выстрел в упор. Он зашатался и не смог удержаться от смеха, скорее даже хохота, и очень медленно стал поднимать свой натянутый лук.
– Почему ты смеешься, ублюдок? – спросил Железная Рука тоном, в котором сквозило беспокойство.
– Потому что ты вернул мне свободу, палач.
Чан взглянул на свою кисть, которая уверенно наставляла стрелу, твердо нацеливая ее в рыцаря. Этот жест прорвал пелену, которую все последние годы ткало его угнетенное сознание. Он затаил дыхание и спустил стрелу.
В немом крике Железная Рука разинул рот, затем, не издав ни звука, медленно опустил глаза на оперение стрелы, торчавшее из его грудной клетки. Острие пронзило его тело насквозь, угодив между двумя ребрами, прорвало правое легкое и выплеснуло сноп кровавых брызг из спины.
Он попытался сделать вдох, но кровь уже заливала ему горло. Пошатнувшись, рыцарь резко отпрянул назад, когда в его грудь впилась вторая стрела, упершись в позвоночник. На его губах булькала кровь. Он уронил свой хлыст, перевернулся и сделал попытку ухватиться за спинку кровати. В тот же миг Чан спустил последнюю стрелу, попав точно в цель. Она прошила горло и с глухим стуком вошла в деревянную спинку кровати. Пригвожденный, рыцарь весь затрясся, сделал попытку поднять руку к горлу и испустил дух. Его безвольная и уже залитая липкой кровью, стекавшей по его шее, рука упала.
Чан опустил свой лук и устремился к драконийке.
Она не переставая бормотала его имя, пока он развязывал один за другим узлы, удерживавшие ее тело на кресте. Наконец освобожденная, она рухнула ему на руки. Он нагнулся, чтобы положить ее на пол, и бережно отвел с ее лица слипшиеся пряди волос.
– Клянусь честью Черных Лучников, Шенда, он больше не тронет тебя.
Ее раны были серьезны, и это беспокоило его. Рыцарь исхлестал ее до крови, но дело было не только в этом. На ее спине виднелись следы двух более глубоких ран, полученных, вероятно, в битве с Грифонами в небе Альдаранша. В момент превращения Дракон не смог забрать все свои раны. Некоторые из них остались на теле Шенды, принявшей человеческий облик. Грифийцы же ограничились тем, что наложили на эти раны приготовленную ими мазь из трав. Чан не знал, достаточно ли этого, чтобы предупредить развитие гангрены.
– Шенда, ты слышишь меня? Веки драконийки дрогнули.
– Нам нужно выбраться отсюда до рассвета.
– Януэль…
– Что?
– Что с Януэлем?
– Я думаю, что он жив.
Осунувшееся лицо молодой женщины осветила улыбка.
– Тогда, – прошептала она, – я не напрасно мучилась.
– Нет, конечно нет.
– Я пыталась его предупредить, – добавила она, как если бы говорила сама с собой. – Он не желал меня слушать… Его хлыст заставил меня умолкнуть. Я должна ему сказать…
Она попыталась приподняться, опираясь на руки, но вскрикнула и с болезненной гримасой на лице отказалась от этой затеи.
– Это чудовище оставило на мне клеймо, – сказала она, с силой сжимая руку Чана. – Он хлыстом заткнул мне рот, ты понимаешь? – Дрожащей рукой она ощупала рубцы, покрывавшие грудь. – Коготочки молчания, – выдохнула она с обезумевшим взглядом. – Чтобы разорвать драконову нить, чтобы отнять у меня могущество Дракона.
Ее лицо сморщилось. Чан сжал ее в объятиях, не зная, какое принять решение. Перенесет ли она побег? Сможет ли она хотя бы идти, следуя за ним по лабиринту сточного тоннеля? Сколько времени им оставалось до того, как взойдет заря, пробудится крепость и будет найдена Элиа?
Шенда закрыла глаза, продолжая бормотать что‑то невнятное. Чан оставил ее на минуту, чтобы взять простыню и принести воды. Он присел возле нее на корточки, как можно тщательнее промыл и очистил борозды, оставленные кнутом, затем разорвал простыню на короткие полоски.
– Скоро тебе понадобится твое мужество, моя голубка, – сказал он, обматывая одну за другой полосы ткани вокруг ее израненной груди. – Ты была душой нашего товарищества. Я вначале… я подумал, что с меня было бы довольно умереть рядом с тобой. Теперь хочу большего. Я хочу, чтобы ты видела, как встает солнце, и чтобы ты жила возле меня или в другом месте. Но чтобы ты жила…
– Лэн… – проговорила она. – Он нужен мне.
– Что ты говоришь? Я не понимаю! Шенда?
Почему она вдруг заговорила о своем возлюбленном, которого нет в живых? Неужто она уже на пороге смерти ощутила надежду встретиться с ним?
– Шенда, ты слышишь меня? Шенда, ответь, прошу тебя.
Слезы отчаяния хлынули из его глаз, когда он заметил, что она потеряла сознание. Он приложил ухо к ее груди и услышал отдаленное и замедленное биение сердца.
Не было никакой надежды вырваться отсюда, если она не придет в сознание. Он мог нести ее на плечах, но в этом случае не смог бы защищаться. Перспектива поражения теперь, когда цель так близка, вырвала у него крик протеста. Он поднялся, терзаемый холодной яростью, размашисто подошел к рыцарю и грубо схватил его за подбородок.
– Кусок дерьма, – проскрежетал он. – Жаль, что я убил тебя слишком быстро. Говори мне, как выйти отсюда, ну говори же! – Он терял самообладание. Резко отвернувшись, он сдавил виски и крикнул: – Успокойся! И думай, черт бы тебя побрал…
Он заставил себя сделать медленный выдох. Что‑то его беспокоило, хотя он не мог определить почему. Он посмотрел на Шенду, потом обернулся к Железной Руке.
Медальон.
Портрет Лэна, который молодая женщина всегда держала при себе. С тех пор как он ее знает, этот медальон всегда висел у нее на груди. С лихорадочной поспешностью он снял его с рыцаря и надел на шею Шенды, веки которой тотчас дрогнули. Ее горячая рука схватила портрет и изо всех сил сжала его.
– Лэн здесь, – прошептал Черный Лучник. – Он с тобой.
Шенда открыла глаза.
– О да, он здесь, – сказала она.
Чан не знал, было ли это результатом магического воздействия медальона, но результат был поразителен. Шенда казалась еще очень слабой, но на ее щеки постепенно возвращались краски. Опираясь на Чана, она медленно поднялась. Она сделала несколько неуверенных шагов и осмелела.
– Оставь меня, – сказала она. – Дай мне попробовать самой.
Чан отпустил ее. Она решилась сделать круг по комнате, чтобы проверить свои ощущения. Руки и ноги ее совсем онемели, но мало‑помалу ей удалось овладеть своим телом. Одну руку она держала на портрете своего возлюбленного, а другой опиралась на что‑нибудь, чтобы не оступиться. По пути она прихватила нож и остановилась, дойдя до постели. Плотно сжав губы, она подняла лицо рыцаря и быстрым движением вырезала на его лбу эмблему Черных Лучников.
Круг и крест.
Круг – символ братства, которое их объединяло; крест – для тех, кто его предавал.
Этот жест, казалось, успокоил ее. На бледном лице засветилась улыбка. Она потянулась к наемнику и поцеловала его в губы:
– Спасибо, старый змей. Спасибо тебе…
Их взгляды встретились, и какой‑то миг Черный Лучник искал в ее глазах отблеск чего‑то иного, помимо братских чувств, а затем молча опустил голову. Она приблизилась к нему и провела рукой по его гладко стриженной голове:
– Ты пожертвовал своими волосами…
– Но у меня есть тетива, достойная этой жертвы, – сказал он с улыбкой заговорщика.
– И что же теперь? – спросила она.
– Надо выйти отсюда.
– Ты что‑нибудь придумал?
– Сточный тоннель.
– Только это…
– Рассвет не заставит себя ждать. Нам не хватит времени на то, чтобы перебраться через крепостную стену. Ты слишком слаба.
– Я знаю.
– Тебе известно, где твои клинки?
– Я не смогла их взять с собой в момент превращения. Пришлось выбирать: либо они, либо медальон.
– Ладно. Найди себе оружие, и мы уходим.
Пока она обшаривала комнату в поисках шпага, Чан закрепил лук и колчан, после чего выскользнул на лестницу убедиться, что никто пока не поднял тревоги. Он не без основания предполагал, что темные дела Железной Руки оборачивались теперь им на пользу. Чтобы в свое удовольствие мучить кого‑то в этих апартаментах, человек должен быть уверен в том, что толщина стен и дверей заглушит крики его жертв.
Шенда, вооруженная длинным мечом, присоединилась к нему у двери на лестницу для прислуги. Лезвие было притуплено, но размер меча восполнял этот недостаток. Спустившись к Чану, она остановила взгляд на его руке.
– Она не дрогнула, – сказала она.
– Нет, – сухо ответил он. Драконийка предпочла не настаивать. Несмотря на то что ему удалось одержать победу над своим телом, Чану понадобится еще много времени, чтобы залечить рану своего сердца и признать, что все эти годы он, заблуждаясь, лгал самому себе. Легкой рукой она потрепала его по щеке и первая начала спускаться по лестнице.

ГЛАВА 6

Король пристально рассматривал молчаливое собрание тысячи властителей Харонии. Все они были созваны под высокие своды самого обширного и грандиозного в королевстве Алебастрового Зала. Его сооружению во времена Истоков предшествовала битва, когда Драконы, Пегасы и Каладры выступили против объединенных сил Аспидов и Тарасков. Груда их костей составляла теперь остов монумента, конструкция которого напоминала усеченную пирамиду. С вершины пирамиды свешивался позвоночник Тараска, своим изогнутым концом он уравновешивал тяжесть бронзового трона. Этот трон, подвешенный в пустоте, возвышался более чем на двадцать локтей над мощенным плитами черного мрамора полом, на который властители падали ниц с грохотом, подобным удару грома.
Согласно иерархическим правилам, каждый властитель занимал свое место на одной из плит, где были высечены имена его предшественников. Плиты составляли идеальный квадрат, по углам которого стояли в охране морибоны.
Король остановил свой взгляд на сияющем металлическими бликами море внизу, у своих ног. При свете факелов казалось, будто все это воинское снаряжение колышется в полумраке на черных искрящихся волнах. От тысячи властителей исходило излучение такой могущественной силы, что король на минуту забыл об угрозе, которую представлял для них Сын Волны. Что для этой грозной и великолепной армии избранных вызов, брошенный каким‑то мальчишкой?
В знак приветствия властители сняли перед королем свои шлемы. Их лица были отмечены печатью многовекового искусства чародеев‑целителей и несли на себе следы весьма разнообразных эстетических предпочтений. В этом была сосредоточена сущность Харонии, ключевая сила породы, которую на протяжении веков создавали короли, распространяя повсюду могущественное влияние королевства мертвых.
Король повелительным жестом предложил властителям подняться, и, когда каменные своды вновь сотряс грохот, тело его задрожало в экстазе. Ему непременно хотелось еще продлить это мгновение, забыть об осаждающих его сомнениях и насладиться спектаклем, соразмерным его величию. Застыв в абсолютной неподвижности и подняв глаза к трону, властители ожидали в глубокой тишине. Король отыскал взглядом Арнхема. Выделяющийся стройностью и пугающей худобой, харонец слегка покачивался в своих доспехах. Лишь магия целителей позволяла ему облачаться в доспехи без опасения рухнуть под их тяжестью. У него были длинные светлые волосы, собранные в пучок наподобие лошадиного хвоста, и алые заклепки, предохраняющие его тело от некроза.
«Мы из одной семьи, и, однако, у меня никогда не было более опасного врага, чем ты…» – подумал король. Он в последний раз окинул глазами собравшихся, прочистил горло и суровым голосом возгласил:
– Господа, соблаговолите одобрить созыв сто третьего королевского совета.
Выполняя эту обязательную формальность, в знак согласия властители разразились единым хриплым криком.
– Поскольку властитель Дарек задержался в Долинах Пегасов, я позволил ему прислать вместо себя сына. Одобряете ли вы его присутствие?
Властители выразили согласие.
– В тот день, когда я ступил на этот трон, – продолжал король, – я поклялся именем наших прародителей привести королевство мертвых к его апогею. Я верил в достижимость этой цели до того дня, когда угроза, которую мы считали давно исчерпанной и погребенной, внезапно восстала из прошлого. В течение нескольких веков Харония всеми силами старалась одолеть Волны и отмести их напрасные попытки остановить нас. Я заслужил этот трон тем, что разыскал Мать Волны, моему предшественнику оставалось лишь позаботиться об устранении ее Сына. Он был уверен, что ему это удалось, и все мы в это поверили, но сегодня нам следует признать очевидное: Януэль, Сын Волны, жив и являет собой крайне серьезную угрозу для продолжения наших завоеваний. Тот, кто занимал этот трон до меня, недооценил его, и я допустил ту же ошибку. Да, господа, мы промахнулись дважды… – Он сделал паузу, дав время властителям проникнуть в смысл сказанного, и вновь взял слово. – С давних пор мы научились жить в стенах тюрьмы, в которую Фениксы заточили Харонию. С давних пор мы научились сражаться с небытием…
Никто из обитателей королевства, даже сам король, не вспоминал об этой мучительной истине иначе как сжав кулаки. В этом заключалось все то, ради чего харонцы бились за каждую пядь Темной Тропы, за каждую душу, вырванную у Мкропотока.
Они взращивали королевство, приговоренное к исчезновению, королевство, фундамент которого мало‑помалу подтачивало время. Мощи Хранителей, оставшиеся во времена Истоков на полях сражений, породили королевство мертвых, но каждый уходящий день ослаблял его могущество. Темные Тропы поддерживали жизнь королевства, находящегося в агонии, чтобы не дать навсегда исчезнуть целым улицам и кварталам. В частной беседе король как‑то поведал одному из своих приближенных морибонов, что их борьба напоминает усилия человека, по пояс засыпанного в глубокой могиле. «У этого человека, – прошептал он доверительно, – остались только руки, чтобы отгребать песок, наполняющий могилу…»
Тем не менее ни один харонец не сомневался в обоснованности этой ожесточенной борьбы. Ведь каждая из сторон боролась за выживание. Однако только Волны сумели различить за кровожадностью харонцев это исходное побуждение, эту непрестанно обновляющуюся потребность убивать, чтобы продлить жизнь королевству мертвых. Они не ошиблись ни в чем, кроме одного обстоятельства: они не рассчитали время.
Время, необходимое Харонии для того, чтобы исчезнуть. Они полагали, что весь Миропоток опустеет раньше, чем королевство мертвых само погрузится в небытие. Эта ошибка вынудила их принести себя в жертву ради сотворения Матери Волны и возможности рождения ее Сына.
Король задержал дыхание. Как и властители, он не знал, что станется со всеми этими строениями, если они внезапно побледнеют в сумеречном свете перед тем, как раствориться вместе с их обитателями, не оставив после себя ничего, кроме мертвой земли, распространяющей отдаленное благоухание Истоков. Знатоки древних текстов, пытавшиеся проникнуть в эту тайну, сходились на одной и той же теории. Заточенное в пределах реки Пепла, королевство пожирало самое себя и, следовательно, было обречено на вымирание. Первое время они верили, что пробитые недолговечные бреши в окружавшем их кольце помогут спасти королевство. Они считали Темные Тропы подобием корней, тянущих соки Миропотока, чтобы вечно питать Харонию. Но с течением времени пришлось смириться с очевидностью: Темные Тропы не могли спасти королевство мертвых. Они только продлевали его агонию.
Разумеется, если харонцы не решатся начать штурм реки Пепла, штурм, сравнимый с исполинской мертвой зыбью. Король оставлял за собой право в критический момент решиться на этот последний приступ. Только ради этого дня имело смысл беречь энергию Темных Троп, чтобы сохранить силы Харонии и одним махом бросить их в битву и окончательно сокрушить преграды реки.
На краткий миг король закрыл глаза, чтобы прогнать все эти мысли, которые беспорядочно теснились в его мозгу и мешали ему сосредоточиться.
– Небытие… – повторил он как заклинание. – Я хотел бы надеяться, что никогда не увижу угасания нашего королевства, и поэтому я требую от вас столь великой жертвы. Вы сгораете от желания раскинуть новые Темные Тропы, заставить перешедших на нашу сторону фениксийцев трудиться до последнего дыхания. Я тоже, поверьте мне… Но я король, а вы – властители. Я наблюдал ваши ссоры, я даже управлял ими, с тем чтобы ни один из вас не лелеял надежды занять этот трон прежде, чем я не приму соответствующего решения. Ваши распри очень помогли мне в том, чтобы сохранить наших фениксийцев и помешать им разбежаться. Несколькими Темными Тропами больше, несколькими меньше – это не спасение для королевства, и вы это знаете. До сей поры никто не осмелился принять единственно правильное решение, а именно собрать все наши силы воедино и вручить судьбу королевства одному человеку на один‑единственный день… Никто из королей не нашел в себе мужества, я сделаю это за них. По крайней мере частично, поскольку это будет зависеть также и от вас.
Но прежде, чем даже подумать об этом дне, предначертанном судьбой, мы должны очень тщательно взвесить опасность, которая нависла над нашим королевством, она исходит от Сына Волны. На этот раз я непременно хочу соединить все наши усилия, и поэтому мне необходима ваша поддержка. – Держась руками за подлокотники трона, он подался вперед и указал пальцем на властителей: – Точнее, поддержка одного из вас, я хотел сказать.
Его взгляд скользнул по Арнхему, но властитель ничем не выдал своей реакции.
– Я твердо убежден, – продолжал король, – что до этого мальчишки крайне трудно добраться с помощью наших обычных средств. Поражение Силдина и бывших с ним харонцев является тому доказательством. Не будем забывать о том, что его охраняет Феникс Истоков и что он – порождение Волн. Именно это последнее обстоятельство, мне кажется, необходимо подчеркнуть. Сын Волны… Человек, наделенный добротой, хочет он того или нет, просто в силу крови, которая течет в его жилах. Нам необходимо действовать тайно, растлевать его постепенно, а не атаковать в лоб. Для этого я призвал к себе несколько помощников, которые сумеют добраться до его сердца. Этим искусным убийцам необходим проводник, и мне вскоре понадобится один из вас, готовый полностью посвятить себя им.
Впервые за все это время по рядам властителей пробежал ропот. Ни один король еще не брал на себя смелости отнять у властителя привилегию управлять Темными Тропами, которые предохраняли бы его замок и подданных от когтей небытия.
Король восстановил тишину легким движением руки:
– И теперь мне нетрудно предвидеть, что произойдет в ближайшие дни и месяцы. Властитель, который даст согласие вести убийц, позволит нам подготовить последний штурм Миропотока. Как только мы избавимся от Януэля, нам уже нечего будет опасаться, разве что поражения на берегах реки Пепла…
Было очевидно, что никто из властителей не имел намерения повиноваться плану короля. Крики протеста, сливаясь, неслись к трону, как грохочущее облако, пока он вновь не потребовал тишины. Он поймал взгляд Арнхема и заметил на его губах загадочную улыбку. «Он знает…» – подумал король, прежде чем вновь взять слово.
– Я сознаю, какому риску подвергнет себя тот, кто возьмется привести убийц к Януэлю. Речь идет о четко определенной миссии, которая подразумевает отказ от истребительных набегов, обычно предпринимаемых ради укрепления наших замков и защиты наших людей от небытия. Очевидно, что по возвращении этот властитель не найдет никого из своих приближенных. Поэтому, после долгих размышлений, я пришел к выводу, что подобный вклад в наше общее дело заслуживает уникальной награды. – Он прервался на мгновение и, приглушив голос, произнес: – Тому, кто поведет убийц, при условии, что он доставит мне голову Януэля, я отдам свою корону.
Собравшиеся окаменели от изумления. И снова король посмотрел на Арнхема. Он был глубоко убежден, что этот властитель отзовется первым, – он надеялся на это ради спасения Харонии. Арнхем был единственным, кто мог исполнить это жизненно важное поручение, единственным, кто мог безболезненно оставить на произвол судьбы и свой замок, и своих людей, чтобы заслужить право занять королевский трон. Оба, король и Арнхем, ненавидели друг друга и с одинаковой решимостью бросали в бой свои пешки на шахматной доске власти. Они были противниками во всем, в частности и в вопросе о последнем турме, в который властитель отказывался верить. Нет, Арнхем командовал старой харонской гвардией, что ратовала за войну на изнурение, за непрерывность мелких столкновении, на которые поддавался бы Миропоток и которые постепенно привлекли бы к делу Харонии самых богатых и влиятельных людей. Эта старая гвардия не столько заботилась о выживании королевства мертвых, сколько стремилась к завоеванию Миропотока, будучи убеждена в том, что Харония не что иное, как корабль, плывущий между двумя берегами, и что достаточно было бы обратить Миропоток на свою сторону, чтобы пристать к его берегам.
Обращение Миропотока?!
Этот лейтмотив подрывал королевскую власть: получалось, что Темные Тропы вовсе не корни, но обычные дороги для миссионеров Харонии. Ибо речь шла об искусной подготовке вторжений и о такой аккуратной организации резни, чтобы не пострадали ни императоры, ни принцы, ни владельцы крупных замков; эти последние должны были признать и засвидетельствовать могущество харонцев. Словом, предполагалось, неустанно сея страх, собрать в один прекрасный день урожай в виде раболепного и преданного Миропотока.
Старая гвардия копировала утопию обетованной земли, обманувшую некогда первых строителей Харонии. Король подавил ругательство при воспоминании о бессмысленных спорах, которые еще и сегодня возбуждали слабые умы одряхлевших властителей. Изъеденные некрозом до самых недр души, они поддавались этой иллюзии жизни, соблазнялись ее маскарадом, где Миропоток прикидывался девственной землей, которой не может коснуться небытие. Арнхем талантливо эксплуатировал фантасмагории подобных старцев. Конечно, их замки, богатые и прочно утвердившиеся в Харонии, были наиболее приспособлены к борьбе с небытием, но этого было недостаточно. Чародеи‑целители, в сущности, лишь поддерживали жизнь в мумиях, которые были неизбежно приговорены к некрозу. Король задумался о сделке, предложенной им Арнхему. Если следовать логике, властитель должен потерять свой замок и вместе с ним всех, кто заботится о нем самом и его теле. Его политика по отношению к Темным Тропам мешала ему поддерживать порядок в своем жилище. Беспорядочной резне на полях сражений он предпочитал единичные и точно намеченные убийства, целью которых был подрыв авторитета жрецов и местных властей. Подобный выбор ослаблял прочность его замка, левое крыло которого несколькими днями раньше уже поглотило небытие, не оставив ничего, кроме горстки замшелых камней.
Расход энергии, необходимой для того, чтобы вывести убийц на поверхность Миропотока, обрек бы его окончательно. Ибо если Арнхем положит голову Януэля к ногам короля, он станет уже не более чем путником без земли или властителем без защиты, которую король сломает собственноручно. Тем более что отсутствие Арнхема он с выгодой для себя употребит на то, чтобы заставить замолчать старую гвардию и заручиться преданностью чародеев‑целителей. Для достижения этих целей в распоряжении монарха имелись две козырные карты. Первая – доверие фениксийцев Харонии, которым было приятно видеть на троне человека из своего цеха, и вторая – множество молодых и рвущихся в драку властителей которые ждали последнего штурма как избавления. У этих молодых людей пока не было повода привязаться к замкам своих предшественников, и они еще не испытали нужды в укреплении связей, необходимых для заселения этих огромных строений и создания в их интерьерах бледного подобия жизни. В их молодости было столько свежего пыла, что обещанием эффектной и блистательной победы король навсегда привязал их к себе.
Единственная проблема заключалась в престиже, который Арнхем приобретет благодаря своей миссии. Однако, пользуясь его отсутствием, король позаботится о том, чтобы свести его роль к минимуму и представить его как исполнителя на службе у убийц. Если даже это окажется недостаточно, чтобы заткнуть рты его почитателям, большинство харонцев все равно отнесут гибель Сына Волны на счет некоей группы, назначенной и руководимой королем. Прежде всего необходимо было лишить властителя имени, растворить его в ставке этой игры и убедиться в том, что он превратится в немого и послушного проводника чужой воли.
Тишина стала более напряженной. Каждый властитель мысленно погружался в лихорадочные подсчеты, пытаясь определить, не может ли королевское предложение стать его личным делом. Разрываясь на части между надеждой завладеть троном и животным страхом бросить в небытие замок и приближенных, ни один из них не был в состоянии принять решение. Король предполагал, что на его призыв могут откликнуться многие властители, в частности наиболее молодые. Однако несколькими днями ранее он позаботился о том, чтобы занять их в некоторых совместно проводимых операциях. Чтобы отвлечь их, он как бы бросил кость, уступив им несколько Темных Троп, и при этом настоял на срочном характере доверенных им поручений. Таким способом он заручился их молчанием, будучи убежден, что они не посмеют пойти против его воли.
В крайнем случае он предоставит им право прибегнуть к поединку, чтобы определить победителя среди добровольцев. Это не могло дополнительно усложнить задачу: Арнхем был, вне всяких сомнений, самым могущественным воином своего поколения.
В данную минуту последнему было просто любопытно, кто из соратников дольше будет колебаться. Его костлявое лицо поворачивалось слева направо с нарочитой медлительностью, как если бы он не верил, что кто‑нибудь решится попытать удачи, приняв предложение короля.
И только один властитель, произведенный недавно и чуждый дипломатии, решился принять вызов короля. Его звали Манукан, он был родом из северной Химерии. По рассказам, при жизни это был жестокий человек, командовавший малым фортом на границе с Землей Василисков. В течение примерно двадцати лет он наводил ужас на солдат до тех пор, пока один из них его не убил. Решившийся на этот шаг не смог пережить группового насилия над своей женой, инициированного Мануканом под предлогом наказания за то, что солдат задремал на посту во время дежурства. Жена погибла, а солдат покончил с собой, но прежде перерезал горло своему начальнику. Из этого зловещего эпизода командир вынес широкий шрам, по изгибу которого он часто проводил указательным пальцем.
С оттенком удовлетворения король отметил, что Арнхем обернулся и смерил взглядом того, кто его опередил. Было очевидно, что он этого не ожидал. В свою очередь он отвесил поклон и небрежно бросил:
– Соблаговолите рассмотреть и мою кандидатуру, государь.
Король ответил ему неопределенным жестом. Манукан знал Арнхема, но никогда не верил, что этот костлявый тип чем‑либо заслужил свою репутацию. Он презрительно хмыкнул и постучал кулаком по нагруднику своих лат.
– Есть еще желающие? – спросил король. Решимость Арнхема избавила от терзаний тех, кто еще колебался. В установившейся тишине королю осталось лишь сделать заключение.
– Очень хорошо… – сказал он. – Время не терпит, и я не намерен дольше ждать. Для решения спора между вами я избрал поединок. Манукан и Арнхем, я призываю вас вступить в бой. Ваши соратники будут судьями, а смерть – единственным исходом, который укажет победителя. Освободите место, господа!
Каре тысячи властителей распалось, образовав по периферии плиточного пола широкий круг, в его центре остались лишь два харонца. Надобность в морибонах отпадала, и король предпочел отодвинуть их подальше, за исключением своего личного слуги, которому он взглядом поручил следить с импровизированной арены за соблюдением правил обоими соперниками.
Они резко различались по телосложению. Широким плечам и мощным бицепсам Манукана Арнхем мог противопоставить лишь удлиненный мускулистый силуэт. Первый держал в руках палицу с шишкой из слоновой кости и золота, тогда как второй предпочел меч, простой клинок с синеватым отливом. Химериец с явным удовольствием красовался перед себе подобными. Он похаживал вокруг своего противника, взгромоздив на плечо свою палицу и приветствуя собравшихся короткими кивками. Он не предполагал, что придется участвовать в поединке, но был очень рад удобному случаю сокрушить этого рахитичного и высокомерного властителя на глазах у самого короля. Из гордыни, а также чтобы набить себе цену он небрежно сбросил свой шишак.
Арнхем стоял неподвижно и только взглядом следил за движущимся по кругу противником. Когда последний прошел за его спиной, он не дал себе труда обернуться, но с неизъяснимым выражением на лице неспешно покрыл голову боевым шлемом. Услышав отрывистый хлопок защелок его шлема, собравшиеся затаили дыхание. Манукан, выйдя из‑за спины соперника, появился в поле его зрения, ограниченном забралом. Арнхем с рассчитанной медлительностью обнажил свой меч и повернулся к противнику лицом.
Манукан замер, потрогал рубец на своей шее, не отрывая глаз от черной щели забрала, и снял с плеча палицу, ухватив ее двумя руками. Он крепко врос в пол ногами, предоставляя Арнхему взять инициативу на себя. Последний тронулся с места и, держа меч острием вниз, крупными шагами направился прямо к химерийцу.
Манукана удивил этот маневр, и инстинктивно он крепче сжал рукоятку своего оружия. Он не приготовился к лобовой атаке, вообразив, что имеет дело с человеком скорее хитрым и изворотливым, чем дерзким. Он поднял свою палицу и нахмурился. Арнхем, казалось, даже не собирался уворачиваться от удара, весьма рискуя лишить его почетной победы.
– Тем хуже для тебя, – проворчал он.
Манукан нацелился в голову, зная, что мощный удар раздробит затылок противника, невзирая на защищающий его шлем. Стоявшие в зале очевидцы клялись впоследствии, что Арнхем ни на единый миг не отклонился от своего направления, что он просто обрушился на властителя, даже не замедлив шага. Он поднял свой меч, когда палицу отделяло от его шлема не больше фута. Лезвие меча скрестилось с палицей и, вырвав сноп искр, отклонило ее, после чего, на какое‑то мгновение задрожав в воздухе, с немыслимой силой рванулось к потрясенному лицу Манукана. Оно вонзилось в его шею, не оставив ему ни малейшего шанса, и снесло его голову по линии того самого шрама, который уже был причиной его первой смерти. Меч последовал за отлетающей головой и подцепил ее за верхушку черепа раньше, чем она успела упасть на пол.
Бой занял не больше времени, чем три удара пульса. Сощурив глаза, Арнхем помахал окровавленной головой на острие своего меча в направлении трона. Еще стоявшее коренастое тело Манукана зашаталось, подалось назад и рухнуло на пол с тяжелым металлическим грохотом. Арнхем подождал, пока эхо от этого шума не умолкнет под сводами, и быстрым жестом освободил свой меч, уронив отрубленную голову себе под ноги.
Забыв о своем величии, властители расступились перед победителем, прошедшим сквозь их кольцо.
– Согласны ли вы, чтобы я повел ваших убийц, сир? – спросил он, склонившись.
Король высоко оценил бой, но более всего был доволен той легкостью, с какой Арнхем воспользовался этим уникальным случаем, чтобы показать свои возможности. Он вступил в бой ради своего короля, а не для блага Харонии, и, несмотря на его непоседливый нрав, дуэль доказывала, что он был наиболее подходящим человеком для выполнения королевского поручения. Властители должны будут сохранить в памяти это свидетельство рабского повиновения, это смутное впечатление, что Арнхем дрался лишь затем, чтобы угодить своему монарху.
– Да, я отдаю тебе это право, – заключил он. Он сошел с трона и остановился на мостике из костей, который был продолжением трона. – На этом я повелеваю закончить сто третий совет. Чтобы достойно отметить начало миссии властителя Арнхема, я дам праздничный прием в его честь. Те, кого ждут сражения с Миропотоком, могут быть представлены своими близкими.
Последнее замечание относилось непосредственно к молодым властителям. Король знал, что этим он обеспечивает себе превосходную возможность устранить их и полностью собрать на предстоящем празднике всю старую гвардию. Это позволит ему присмотреться к тем, кто придет засвидетельствовать Арнхему свое восхищение и, соответственно этому, потребует особых забот чародеев‑целителей.
Он дождался, пока властители покинут зал, чтобы передать свою волю первобытной душе Тараска. Держащий трон позвоночник вздрогнул и начал вращаться вокруг своей оси. Через несколько мгновений ступенька трона мягко уперлась в скалистый выступ. Король освободил Тараска из‑под власти своего сознания и ступил на высокий мыс. Тотчас появились десять морибонов, чтобы сопровождать его в покои, точно повторяя ритм королевских шагов.
Король ликовал. Совет прошел в полном соответствии с его планами. Предосторожности, которые он предпринял, чтобы помешать некоторым мятежным властителям покинуть зал, оказались излишними. Невзирая на злобные претензии властителей, ни один из них не был в состоянии поставить под угрозу правила игры. Он задумался о своем предшественнике, о том разговоре с ним, который почти случайно состоялся накануне коронации. Ему вспоминалась лихорадочная атмосфера, обжигающее горло вино и одуряющий дым снадобий, изготовленных в Земле Василисков и вызывающих в полутьме видения иных забытых городов. Король открывал свою душу с необычайной искренностью, как если бы язык ему развязало вино или, быть может, предчувствие неминуемой потери власти. С покрасневшими от избытка одуряющих снадобий глазами он охватил рукой плечи своего преемника и увлек его в дальний угол.
«Ты будешь управлять холодным поприщем, – шептал он едва ворочающимся языком. – Театром, который до бесконечности воспроизводит воспоминания о жизни, уродливо копирует Миропоток и изобретает себе правила. Никогда не забывай, что за каждым харонцем стоит младенчество, период непорочности, драмы, которые пронзили русло Желчи… Заруби себе на носу, что это королевство, уж во всяком случае, ничем не хуже Миропотока. Нет, мой друг, зло нам не пристало… Поверь мне, после всех этих лет я убедился, что мы находим лишь дурное употребление добру».
Дурное употребление добру…
Эти слова сопровождали короля до самых покоев. Прикрытая за ним слугой дверь мгновенно разорвала невидимую нить, которая еще удерживала его в Алебастровом Зале. Напряжение, сжимавшее его мускулы, ослабло. Он вдруг почувствовал себя усталым и опустошенным. Приблизившись к глазу Тараска с намерением получить гипотетическую поддержку в созерцании своего королевства, он увидел только черное небо, серые крыши и вереницу властителей, медленно продвигавшуюся по дороге Слоновой Кости. Королю неосознанно хотелось воспротивиться зову Терний и доказать себе, что он не нуждается в забытьи. Скрестив руки на груди, он попробовал заглушить это привычное эхо, прежде чем со вздохом уступить ему. Но едва он оказывался в своих покоях, как понимал, что всякое сопротивление бесполезно.
Он позвал слугу и позволил раздеть себя в тишине, не отрывая глаз от этой узкой дверцы, что пока еще отделяла его от соблазна Терний.
– Не желает ли ваше величество, чтобы я зашел за ним? – осведомился морибон.
– Ни к чему. Ты можешь идти.
Пятясь задом, слуга быстро скрылся. Король не боялся своей наготы, которая разоблачала непрочность его тронутого некрозом тела. Он коснулся прохладной поверхности заклепок, усыпавших его грудь, и тихими шагами направился к дверце. Открыв ее, он остановился на балконе из белого мрамора, чтобы полюбоваться произведением искусства садовников, которые поддерживали королевский колючий кустарник в прекрасном состоянии.
Перед его глазами было зрелище, вызывающее головокружение. Балкон располагался на одном уровне с верхом стены широкой башни, в высоту достигавшей ста локтей. Увенчанное луковицеобразным куполом из черного дерева, сооружение было целиком занято колючими кустами, которые поднимались от самой земли в виде черных, отливающих всеми цветами радуги щупалец. Они полностью занимали все свободное пространство, струясь в лучах бледного света, пропускаемого узкими слуховыми окнами. Король на краткий миг опустил глаза и вздрогнул от зрелища черной бездны, которая простиралась под его ногами. Какая‑то часть его подсознания всегда восставала в последний момент перед этим извращением природы, этими длинными влажными стеблями, которые на протяжении веков росли в замкнутом пространстве башни. Лозовидные побеги были похожи на обычную шелковицу, если не учитывать их размера. Напротив, другие, которые вяло покачивались в пустоте, были значительно плотнее и снабжены крючковатыми шипами размером с кабаний клык. Они сгибались под тяжестью сочных плодов с фиолетовой кожей.
Король вдохнул терпкий, возбуждающий аромат, источаемый этим колючим лесом, и поднял руки, сложив их крестом, чтобы подтянуть кустарник к себе.
Несколько стеблей сложились и повлекли за собой самые верхние трепещущие шипы.
Король прикрыл глаза, чтобы не поддаться утробному страху, парализовавшему все внутри, пока колючие кусты, призванные унести его в пустоту, окружали его тело, как настороженные змеи перед рывком. Он напрягся при первом прикосновении и почувствовал, как теплое волокно лениво обвивается вокруг его лодыжки, затем вокруг его запястья. Правила ритуала предписывали Терниям крайнюю осторожность, чтобы, крепко удерживая короля, они не могли бы его ранить либо прервать циркуляцию крови. И у него никогда не было повода пожаловаться на них. Давление обвивающих его члены стеблей всегда было чутким.
Внезапно он ощутил, что его ступни отрываются от мраморной опоры, и понял, что он уже подвешен в пустоте и приближается к центру башни, где трепещут стебли, ответственные за его грезы.
Тернии придали его телу горизонтальное положение, и одновременно острия шипов начали выделять капли янтарного цвета. Король резко изогнулся, когда шипы разом впились в его кожу от головы до ступней.
Улыбаясь в экстазе, он позволил затопить себя напитком снов, и ему стало казаться, что по его жилам течет чистая и свежая вода. Пелена блаженства понемногу меняла его ощущения.
Сквозь белый шелковистый туман, на границе его сознания, начал вырисовываться печальный силуэт.
Гость…
Белая пелена опускалась на его сознание, в то время как контур видения становился более явственным, вырываясь из тумана. Он захотел остановить мгновение, узнать лицо того, кто всегда предшествовал его грезам, но вновь, как и прежде, Тернии увлекли его. Он погрузился в бездну.

Тот, кого король считал гостем своего воображения, встряхнулся после столь долгого сна. Он был подлинным собственником этого сознания. Король обманывался, полагая, что приютил постороннего. Король сам был посторонним этой душе, он вселялся в сознание другого тотчас, как только Черные Тернии отпускали его и бросали на произвол Желчи.
Дух начал уходить осторожно, попутно связывая мысли, которые ему не принадлежали, чтобы понять их и проанализировать. Снадобье уже оказывало свое действие. Окружавший его белый туман превращался в ледяные кристаллы, мостя по ту сторону реки Пепла невидимый путь в Каладрию. Пока шипы будут обрабатывать тело короля, Желчь ничего не заметит. Следовало действовать быстро, еще быстрее, чем в прошлый раз. Король понемногу привыкал к снадобью, и гость должен был все чаще и чаще обнаруживать себя, чтобы подталкивать его искать убежища в башне.
В сердце каладрийских гор спешно собирались старые монахи, чтобы выслушать фениксийца.
Его звали Грезель.

ГЛАВА 7

Шенда подала знак Черному Лучнику, который, тихо ступая большими шагами, нагнал ее за штабелями бочек.
Они добрались до этого ответвления, не встретив особых препятствий. Они продвигались вперед от самого подземелья крепости Льва, умело пользуясь царившей в водосточных каналах напряженной активностью и стараясь не попадаться на глаза патрулям. Опыт, приобретенный ими в отряде, упрощал предприятие. Они научились действовать вместе, общаться с помощью жестов и хранить молчание в пути.
Несмотря на стойкий запах нечистот, водостоки Альдаранша больше походили на сеть содержащихся в полном порядке подземных каналов, служивших для сбыта всякого рода товара. Баржи, груженные бочками и тюками, скользили по поверхности воды и скрывались в полумраке. Из подвалов сторожевых башен, возвышавшихся снаружи, на городских перекрестках, посты охраны проверяли и регулировали потоки мелких судов в излучинах лабиринта. До сих пор множество добавочных коридоров позволяло Шенде и Чану их обходить. Только один раз они были вынуждены нырнуть в солоноватую воду, чтобы воспользоваться проходящей плоскодонкой. Скользнув под брюхо баржи, они задержали дыхание и всплыли ниже по течению. После этого, воспользовавшись отсутствием солдат, они проникли в тесное караульное помещение, чтобы отмыться. Нанесенные рыцарем шрамы едва начали зарубцовываться, и Шенда боялась, что от вынужденного купания они могут загноиться.
В продолжение всего пути, если необходимо было спрятаться, они не теряли времени даром: в укрытии они старались правильно сориентироваться, где находится Башня материнской лиги. Черный Лучник вызывал в памяти наземные впечатления и свое знание города, чтобы Шенда могла выбрать направление. Драконийка с самого детства обладала удивительным чутьем в отношении подземных сооружений. Воспитанная в глубинах Черного Догоса, она умела проникнуть в историю камня, обнаружить признаки износа, истолковать его свечение… Она помнила массу примет, которые позволяли многое узнать о характере квартала над ними, и ее догадки постепенно приближали их к цели.
В настоящий момент от них до ближайшей видимой охраны было около сотни локтей, и похоже, что они находились совсем рядом с целью.
– Ты уверен, что это здесь? – шепотом спросила Шенда.
Чан не ответил, он пристально вглядывался в силуэты, что вырисовывались вдалеке, освещенные факелами. Они были сосредоточены под сводами большого зала, имевшего вид ротонды. Мостовая, выложенная по обе стороны канала, в этом месте расширялась и охватывала окружность ротонды, что позволяло собрать здесь многочисленный отряд охраны. А дальше тьма вступала в свои права.
Черный Лучник моргнул. Он насчитал около двадцати человек. Трое носили облачение храма Грифонов.
– Это здесь, я уверен, – подтвердил он приглушенно.
– По‑моему, проход к лиге открывается в вершине свода.
– Отсюда ничего не видно.
– Я очень надеюсь на то, что мы найдем способ открыть проход снаружи, – прошептала она со зловещей гримасой.
– Да, я тоже надеюсь, – сквозь зубы процедил Черный Лучник.
Он положил на землю лук и колчан.
– Сейчас я подберусь поближе, – сказал он. – Надо взглянуть, на что это похоже.
– Но как?
– Течение поможет мне приблизиться к ним.
– Будь осторожен, – шепнула она ему вслед, когда он уже погружался в ледяную воду.
– Если меня заметят, удирай без промедления.
– Ладно.
Войдя в воду по самую шею, Черный Лучник тихо заскользил по направлению к ротонде вдоль края стока. Менее чем в тридцати локтях он замер на границе освещенного круга, где оранжевый свет прочесывал поверхность канала. Прислушавшись, он начал отчетливо различать голоса солдат. Некоторые отпускали шутки, другие обсуждали темные сделки. В стороне молча стояли священнослужители, устремив взгляд к потолку зала, где, как только что обнаружил Чан, был виден металлический диск диаметром в один локоть. Скорее всего это был люк, ведущий в Башню.
Этого Чану было достаточно. Он вернулся назад, остерегаясь вызвать малейший подозрительный всплеск, и нашел Шенду за штабелями бочек.
– Ну и как? – осведомилась она.
– Опасно, моя голубка. Чудовищный риск. Минимум четверо с арбалетами. Все в кольчугах.
– Ветераны?
– Да. У них такие же седые бороды.
– А священнослужители?
– Молоды. С виду какое‑то представительство. Я полагаю, что они представляют Храм. Эти меня не слишком беспокоят.
– Ты что‑нибудь придумал?
– Ничего, – признался он.
– Можно дождаться баржи, поднырнуть под нее и попробовать застать их врасплох?
– Ни малейшего шанса. Ты ранена, а их слишком много.
Он наклонился подобрать свой колчан и провел ладонью по оперению стрел.
– Тринадцать стрел… – процедил он, взглянув в направлении ротонды. Он поиграл своей кистью, сжимая и разжимая кулак, как если бы хотел лишний раз убедиться, что она больше не подведет. – С этого расстояния я могу пожертвовать этими тринадцатью стрелами.
– Пожертвовать ими?
– Каждый выстрел принесет смерть. По одной стреле на каждого солдата.
– Ты смеешься? – нервно вспыхнула драконийка. – Ты думаешь, тебе хватит времени?
– Я уже подумал, – холодно ответил он.
Шенда согласилась с мнением старшего. Она помнила время, когда тело и дух лучника вибрировали в унисон, и ей хотелось верить, что он способен на подобный подвиг.
– Их останется семь… – уточнила она одними губами.
– Остается уповать на их испуг.
– А не на меня?
Чан впился взглядом в ее глаза:
– Нет, не в этот раз, Шенда. Я пришел спасти тебя. Не может быть и речи о том, чтобы ты рисковала собой.
– И о том, чтобы ты решал за меня.
– Не начинай, прошу тебя.
– Но и ты не надейся, что я, как пай‑девочка, буду тебя дожидаться здесь. Я в самом деле чувствую себя слабой, мечтаю о горячей ванне, о чистых простынях и о том, чтобы проспать семь дней подряд. Мои шрамы жгут тело, и, разумеется, мне будет трудно слишком долго удерживать этот меч. Но все это не важно, старый змей. Я с тобой.
– Превосходно. – Он задумался на какой‑то момент и наконец указал пальцем в направлении светового круга: – Они, безусловно, сразу кинутся за подмогой. Неплохо бы тебе оказаться с другой стороны, чтобы остановить тех, кто попытается убежать и поднять тревогу.
– А почему бы и нет? Допустим, я возвращаюсь назад и разыскиваю проход, огибающий ротонду.
– Нет, это может отнять слишком много времени. Ты проплывешь по самой середине.
Она бросила на него недоверчивый взгляд:
– Ты хочешь, чтобы я плыла под водой?
– Других возможностей нет. Если ты вернешься назад, чтобы искать другой проход, ты рискуешь не только заблудиться, но, главным образом, столкнуться со сторожевым постом или конвоем. Причем на этот раз ты будешь одна. Нет, ты попытаешься проплыть под водой. Если они тебя заметят, я вмешаюсь.
– А дальше мы импровизируем, не так ли?
– Как обычно.
Они молча прижались друг к другу.
– Будь осторожен, – шепнула она.
– Оставайся под водой до последнего момента, – проворчал он в ответ.
Мысль о том, что они, быть может, попрощались навсегда, была для него непереносима. Слова застряли у него в горле, когда она в свою очередь скользнула в грязную воду.
– До скорого, старый змей, – прошептала она. Чан, чьи нервы были на пределе, дождался, пока она скроется в темноте, и поднял одной рукой свой лук, одновременно другой пробуя его на прочность. Ликорнийцы одной из провинций Единорогов научили его когда‑то из переплетенных и особым образом пропитанных человеческих волос изготовить тетиву для лука. Он пожертвовал для этого своей шевелюрой и беспокоился теперь, не могла ли вода как‑то повлиять на упругость лука. В пустыне сырость очень редко принималась в расчет.
На ощупь он определил, что тетива уже не выдержит шестидесятифунтового натяжения. Это вынуждало его подойти еще ближе, чтобы его стрелы могли наверняка пробить кольчуги противника. Он покосился в сторону ветеранов, надеясь убедиться, что никто не заметил драконнику.
Никакого подозрительного движения. Отложив оружие, он сделал несколько упражнений, чтобы размять мускулы. Он предполагал, что предстоящее испытание подтвердит открытие, сделанное им в крепости Льва. Если кисть будет действовать, он получит право начать новую страницу своей жизни. В противном случае он погибнет в бою. Он не мог допустить еще раз утратить власть над телом. Поднеся руку к лицу, он пошевелил запястьем и прошептал, как молитву: – Будь моей…
Он наставил первую стрелу, вышел из‑за бочек и упругими шагами двинулся по мостовой.
На расстоянии менее десяти локтей от границы, очерченной светом факелов, он встал на колено. Прислонив колчан к стене, он расположил внутри стрелы таким образом, чтобы ему легко было их быстро выхватывать, не зацепляя одну за другую. Исход сражения решится раньше, чем он успеет несколько раз мигнуть, он знал это по опыту. Но достаточно оперению двух стрел сцепиться в колчане, и драгоценные мгновения будут потеряны.
Он поднял палец к груди и провел им по засохшему следу магического знака Аспидов. Ощущение талисмана ободрило его. Хорошо освещенные ветераны представляли собой удобные мишени. Острый конец стрелы мгновение поколебался и замер на фигуре солдата, сидящего на мостовой по правую сторону стока Он хотел на какое‑то время внушить противнику, что его враг находится именно с этой стороны канала.
При полном отсутствии ветра в тоннеле у него было мало шансов промахнуться по мишени. Он затаил дыхание и спустил стрелу.
Под сводом прозвучал свист, подобный пронзительному стону. Сидевший человек едва успел осознать свою смерть. Он услышал шум, слегка повернул голову и со страшной силой был оторван от земли мощным попаданием. Стрела угодила ему в загривок, повыше лопаток. Ее стальной наконечник, пробив ему горло, задев шейные позвонки, продолжил свой полет в брызгах алой крови. Траектория стрелы завершилась в колене другого солдата, который испустил хриплый крик и тяжело осел возле стены, схватившись за раненую ногу.
Атака была столь внезапной, что ветераны остолбенели. А из темноты уже неслась другая стрела. С приглушенным треском она вонзилась в грудь еще одного солдата. С бесконечным изумлением в глазах он забил руками по воздуху и, резко крутанувшись, свалился в канал. Шум от удара его тела о воду вывел его соратников из оцепенения. У большинства сработал привычный инстинкт, заставивший их броситься ничком на мощенную камнем землю. Четверо обнажили шпаги и, топча своих товарищей, ринулись по направлению к невидимому противнику.
На них и сконцентрировал Чан все свое внимание, одновременно стараясь не поддаться панике, которая рокотала на подступах к его сознанию. Эти четверо солдат приняли наилучшее из возможных решений, а Черному Лучнику необходимо было стремительно остановить их, пока они не успели понять, что он был один.
Трое устремились по правой мостовой, и только один выбрал левую сторону. Чану не оставалось другого выхода, кроме как дать им обнаружить себя, выстрелив в направлении ближайшего врага. Его стрела мгновенно остановила атаку противника. Острие с сухим треском угодило под его нижнюю губу и разворотило ему практически всю нижнюю часть лица. Он затрясся и в свою очередь опрокинулся в канал.
Трое его товарищей уже пересекали световую границу, когда вдруг поняли, что лучник находится на другом берегу. Двоим из них посчастливилось нырнуть в воду еще живыми. Третьему это не удалось, и он с пробитым сердцем покатился по мостовой.
Чан утратил ощущение обычной реальности.
Его сознание перешло в некое измерение, где каждая мелочь определяла последовательность логических и жизненно важных движений. Он действовал с лихорадочной точностью, экономя дыхание и до предела сузив глаза. Лишь верхняя часть его тела была в движении, реагируя на перемещение мишеней, схваченных его взглядом.
– Загасите факелы! Гасите их! – завопил солдат, прижавшийся к кривой стене ротонды.
Чан не обратил на это внимания, он сфокусировал его на двух ветеранах, которые пытались выбраться на противоположный берег канала. В отличие от них у него было время привыкнуть к темноте. Их белые лица на поверхности черной воды блестели, как зыбкие мишени.
Одна стрела, потом еще две.
Черепа взорвались плотным розовым нимбом, но Черный Лучник уже повернулся в сторону ротонды.
Солдаты хватали факелы и бежали с ними к воде. Он заметил в канале священнослужителей, уносимых течением, и внимание сосредоточил на ветеранах.
Один из них только что забросил в канал свой факел, который с шипением лег на воду, затрещал и погас в клубах дыма. Чан прицелился в солдата, собиравшегося сделать то же самое. Капли пота проступали у него на лбу и стекали на веки. Он спустил стрелу в тот самый миг, когда факел отрывался от руки бросающего. Факел завертелся вокруг своей оси и рухнул на согнутое пополам тело солдата, который обеими руками схватился за стрелу, врезавшуюся в его живот. Яркое пламя ударило его в спину и запалило куртку, надетую под кольчугу. Он с воплем выпрямился и рванулся к каналу. Его неуправляемые движения бросили его в объятия другого солдата, хотя тот и пытался увернуться.
Яростные и слепые языки пламени перекинулись и на него.
– В атаку, черт вас дери, в атаку! – крикнул один из оставшихся ветеранов, который, с мечом в руке, привел еще двух солдат и рвался к невидимому врагу.
На заднем плане Чан заметил священнослужителей, уплывавших прочь. Коварная улыбка осветила его лицо. Тесно прижавшиеся друг к другу жрецы не заметили, как драконийка, одетая в черное, внезапно и беззвучно всплыла рядом с ними. Ее меч сверкнул на секунду в отсвете факела и с беспощадной яростью обрушился на беглецов.
Чан позволил себе отвлечься лишь на краткий миг. У него оставалось пять стрел, и две из них он предназначил ветерану, который пытался возглавить решающую атаку. Этот человек не лишен был мужества, он приближался зигзагами, покрикивая на своих товарищей.
Черный Лучник знал, что он не имеет права промахнуться по этой мишени. Точность его попаданий посеяла ужас в рядах противника. Следовало сделать на это ставку. Он подождал последнего момента, чтобы опередить действия ветерана и выстрелить наверняка.
Он не хотел убивать его сразу. Его первая стрела ударила ветерана в лодыжку и фактически оторвала ему ступню. Увлеченный инерцией бега, он какое‑то время прыгал, волоча за собой развороченную ступню. Сжав зубы от боли и ярости, он наконец увидел лучника и завопил:
– Он тут один! А ну давайте…
Его последние слова унесла стрела, спущенная почти в упор. Прямое попадание откинуло его голову назад, стрела со зловещим треском пробила ему затылок. Он завалился назад и больше не двигался.
Трое солдат, неохотно следовавших за ним, оцепенели, стоя перед телом. Они отказывались верить, что один‑единственный лучник мог быть ответствен за эту бойню, унесшую семерых из них. Впереди виднелась лишь одна темная фигура, но они не нуждались уже ни в каких аргументах, чтобы сложить оружие. Первый поднял свой меч над головой и бросил его в воды канала. Двое других последовали его примеру.

Чан согласился опустить свой лук, когда последние из оставшихся в живых побросали свое оружие и встали тесной группой вокруг ветерана с факелом. Он поднялся на затекших ногах и приблизился к ним.
То же самое сделала Шенда. Насквозь промокшая и напоминающая лохмотья туника облегала точеное тело, измочаленные пряди волос повисли вокруг мертвенно‑бледного лица, на котором сверкали огромные фиолетовые глаза. Солдаты отпрянули, увидев внезапно возникшую из темноты воительницу с мечом, обагренным кровью жрецов, чьи тела медленно дрейфовали в канале.
Взгляд, которым обменялись наемники, был отмечен печатью соучастия, молчаливого и вечного. Они улыбнулись друг другу и начали выстраивать оставшихся в живых в один ряд вдоль стены. Большинство смотрело на Черного Лучника с оттенком страха и уважения. Чан не собирался никого оставлять в живых за своей спиной, но его захватила возможность возродить легенду. Ему хотелось, чтобы Миропоток узнал, что он вернулся и что отныне его рука больше не дрогнет.
Он указал на металлический люк в центре свода и спросил:
– Как к нему подступиться? – затем ткнул пальцем в сторону ветерана: – Ты, отвечай!
– Я этого не знаю. Они… Нас поставили охранять этот проход.
Чан принюхался и ногой спихнул в канал почерневший скрюченный труп солдата, опаленного огнем факела. В ротонде стоял запах горелой плоти, перекрывавший залах нечистот.
Шенда поморщилась. Очевидно было, что она на пределе. Чан молча выразил согласие. Он искал быстрое решение и смутно догадывался, что есть лишь один способ добраться до люка.
– Ты и ты, – приказал он двоим, самым высоким, – выйти из ряда. Ступайте в воду.
Двое мужчин обменялись вопросительным взглядом.
– Я не намерен вас казнить, – уточнил Черный Лучник с язвительной улыбкой. – Идите и встаньте точно под этим люком. А ты, – добавил он, указав на третьего солдата, – ты взберешься на них. Вас троих должно быть достаточно.
С заметным облегчением трое ветеранов поспешили ему повиноваться. Несколько секунд спустя Шенда первая поднялась на колеблющуюся пирамиду из трех солдат, чтобы добраться до трапа. Чан стоял на мостовой, с натянутым луком.
– Стучи, пока не отзовутся, – велел он ей.
Сохраняя шаткое равновесие, драконника подчинилась и несколько раз стукнула концом своего меча. Они подождали мгновение и внезапно услышали скрежет. Люк пришел в движение, подняв облако пыли, и сдвинулся на пять дюймов.
– Кто идет? – раздался суровый голос.
– Шенда и Чан. Откройте!
Драконийка пыталась узнать своего собеседника, склонившегося в амбразуре люка. Когда диск снова пришел в движение, она вздохнула и улыбнулась, разглядев бирюзовое лицо мэтра Фареля.

ГЛАВА 8

Последние лучи солнца окрашивали в алый цвет снежные вершины Каладрии. В течение почти четырех дней не переставая шел снег, отчего единственная тропинка, что вела в монастырь, стала непроходимой.
Шестэн жил в скромной монастырской гостинице, куда монахи селили тех, кто не пребывал в симбиозе с Каладром. Ему было тридцать четыре года, он родился в селении, расположенном на северном побережье, и с раннего детства обладал очень своеобразным даром.
Он понимал язык птиц.
Уже в пять лет он, охваченный волнением, мог усесться на корточки под деревом и слушать ночи напролет, что рассказывает сова о себе подобных и обо всем лесе. Дар с возрастом расцвел, и мало‑помалу Шестэн стал отдаляться от мира людей, отдавая предпочтение миру природы. В деревне его ославили никчемным или слабоумным, причем последнее утверждалось чаще. Он жил в безграничной вселенной, прислушиваясь к голосам природы, заранее знал о предстоящих солнцестояниях, от перелетных птиц слышал рассказы об их странствиях.
Отчаявшийся отец в поисках выхода доверился своим близким, соседям и, на всякий случай, дальнему кузену. Трубадур по призванию, этот человек в свою очередь упомянул о ребенке в одном монастыре, где ему дали приют. Услышав об этом, старый монах тотчас схватил свой посох и пешком направился в деревню, чтобы взять этого ребенка под защиту.
В разных частях страны были и другие, такие как Шестэн; и с давних пор монахи принимали этот подарок Каладров, чтобы послужить делу странноприимства, бывшему душой их земли. Над колыбелью таких мальчиков и девочек склонялись Хранители и, в силу неких мистических причин, наделяли их этим даром. Шестэн не знал закона Хранителей, но охотно признавал его необходимость. По правде говоря, он никогда не испытывал разочарования, и с недавних пор уже другие дети приходили к нему учиться, в свой черед овладевать этим даром.
Шестэн поднялся до рассвета. Он никогда не ощущал тесноты четырех стен своей кельи, одной и той же вот уже почти двадцать лет. Он любил ее простоту и в конечном счете ничем не дорожил, кроме большого кованого ларя, в котором он хранил свой письменный прибор. Поскольку, несмотря на царивший снаружи ледяной холод, в его комнате сохранялось приятное и мягкое тепло, он спал раздетым. Не набросив на себя одежды, он подошел к слуховому окну, выходившему на обитель. Сквозь просвечивающую ткань занавески он заметил бледные силуэты нескольких монахов, собравшихся в углу двора. Это были те, кто оканчивал долгую и трудную ночь дежурства у изголовья пациентов лепрозория.
Он направился к своему ларю и бережно извлек из него письменный прибор черного дерева. Шестэн был скриптором монастыря, и эта работа наполняла его гордостью. Как поклонник совершенства, влюбленный в тонкости возвышенного языка Хранителей, он любил это долгое сумерничание в компании монахов и белых птиц, пристроившихся у них на плечах. Склонившись над своим пергаментом, он слушал и тонким почерком записывал щебетание птиц. Ему необходимо было с наивозможной точностью переложить мысли монахов, давших обет молчания и уже выражавшихся не иначе как передав свои мысли птице, с которой они делили хлеб насущный.
Шестэну был открыт доступ к самым сокровенным тайнам монастыря. Но даже если бы он захотел проникнуть в них, его совесть требовала ничего не предпринимать и оставаться на пороге этих загадок. Он научился захлопывать невидимую дверь между собой и узлами интриг, возникавших под крышей монастырской галереи, и никогда не смешивать свое существование с ролью переписчика. Инстинкт предупредил его: пожелав проникнуть в мысли Хранителей, он погубит согласие, установившееся у него с местными птицами, которые порхают на свободе вокруг монастыря и делят с ним свои простые и мирные заботы.
Шестэну не хотелось обменять эту полноту жизни на монастырское существование. По этой причине он отказался жить внутри монастыря и не собирался менять свое решение. Эта независимость давала ему возможность каждое утро совершать долгую безмолвную прогулку по заснеженной дорожке, огибавшей крепостную стену монастыря, и поддерживать с пролетающими мимо птицами сердечный и часто откровенный разговор.
С недавних пор он завел обыкновение встречаться со старым беркутом, который усаживался на карнизе задней стены монастыря. Еще одеваясь, Шестэн надеялся, что птица в очередной раз прилетит на свидание и воскресит в памяти свои величественные полеты вокруг каладрийских вершин.
Он закончил свои приготовления, надев широкий плащ, подбитый мехом горностая. Это был подарок умирающего, последнюю волю которого он принял; одеяние с широкими рукавами предохраняло его от холода, а когда дул сильный ветер, позволяло защитить лицо накинув капюшон.
Он ухватил ремень футляра, в котором хранился его письменный прибор, перекинул его за спину и вышел из комнаты. В коридоре его ждали двое – наемники, которые днем следовали за ним повсюду, а ночью бодрствовали, охраняя его сон. Он сопротивлялся, когда монахи убеждали его принять эту личную стражу, но это была плата за то, чтобы жить вне ограды монастыря. В конце концов он привык к их присутствию или, скорее, привык забывать о них, настолько они умели быть незаметными.
Эти двое наемников, родом из Долин Пегасов, бы‑. ли близнецами. У обоих был одинаково смуглый цвет лица, золотистые глаза и седеющие волосы, заплетенные в толстую косу. На своих массивных телах они носили кристаллические доспехи, разновидность кольчуги, сотканной снежным пауком. Эта тварь обычно располагалась на волосах своего хозяина, а ее лапы обвивались вокруг косы. Шестэн никогда не видел ее за работой и, несмотря на гадливость, которую ему внушали пауки, был бы не прочь поглядеть на их медленную работу на теле пегасинцев.
Шестэн сделал им знак рукой, на который они ответили легким кивком. Общение между скриптором и двумя его телохранителями сводилось к утреннему обмену приветствиями. Шестэн пробовал разбить этот лед, но оба наемника быстро дали ему понять, что их отношения никогда не выйдут за рамки служебных обязанностей. Он с этим охотно смирился, считая своим долгом сохранять независимость.
Более не уделяя им внимания, он прошел коридором в кухню, с наслаждением втягивая ноздрями знакомый запах слоеных пирожков.
Феодор, гостиничный повар, превосходно знал привычки своего постояльца и никогда не забывал приготовить лепешки, чтобы тот мог их жевать по дороге. Шестэн нашел его у плиты, где повар натренированной рукой отправлял их подрумяниваться в горячем масле. Скриптор поздоровался с ним и вытянул шею, чтобы заглянуть в печь.
– Грушевый мармелад, – сказал он, восхищенно втягивая носом аромат.
Феодор улыбнулся ему с видом заговорщика и выложил лепешку на белую салфетку.
– Тебе понравится, – сообщил он.
Ему еще не исполнилось двадцати лет, и у него было приветливое лицо, светлая бородка и прямой взгляд. Шестэн не заблуждался, считая его единственным другом, которого он мог найти себе в этих горах.
– Ты вернешься к ужину? – спросил Феодор, бросив рассеянный взгляд на пегасинцев.
– Не знаю. Я встречаюсь с архивариусом Драконов. Возможно, мы останемся в монастыре.
– Я думал, что дороги отрезаны, – возразил, нахмурившись, повар.
– Он пришел с пилигримами.
Феодор вспомнил о буре, которая шумела всю ночь, но предпочел не продолжать разговор. Думая о людях, которые способны отправиться в путь используя разряд молнии, он испытывал смешанное чувство, нечто между страхом и благоговением. Молнии пилигримов регулярно ударяли в окрестные горы. Порою он не засыпал до зари только ради того, чтобы не пропустить эту вспышку бледного света молний, прорезывающих горизонт. Он пробовал представить себя там, внутри, вообразить себе, как человеческое тело может уместиться в росчерке света.
Все это было выше его понимания. Он что‑то буркнул себе в бороду и аккуратно завернул в салфетку обжигающе горячую выпечку.
– Спасибо, – сказал Шестэн, отправляя лепешку в широкий карман своего плаща.
– А им? – спросил повар, дернув подбородком в сторону двух наемников.
– Ничего… как обычно, – пробормотал Шестэн. Феодор ответил чем‑то вроде сердитого урчания. Он не видел, чтобы эти два пегасинца хотя бы раз оказали честь его кухне или просто воспользовались его припасами. Как мог бы он доверять двум таким детинам, которые не едят вообще или прячутся, когда это делают?
– Следует остерегаться этих парней, – процедил он сквозь зубы, взяв под руку своего друга и увлекая его в сторону входной двери. Остановившись на пороге, он добавил серьезно: – Они едят только насекомых, если отыщут.
– Конечно… Впрочем, – сказал Шестэн с выражением полного согласия на лице, – мне определенно кажется, что их пауки каждое утро меняются.
Феодор сморщился, искоса взглянув на наемников.
– Ты шутишь? – прошептал он.
– Приглядись, – коварно посоветовал ему скриптор, запахивая полы своего плаща.
Царивший снаружи мороз ожег ему лицо. Он набрал полные легкие воздуху и прислушался, стараясь уловить неслышный говор окружающей природы. Он любил эту мелодическую звуковую мозаику, эту совершенную гармонию мира, оберегаемого и погруженного в дремоту под своим зимним покрывалом. В подобные минуты он чувствовал, как отступают любые тревоги, оставляя место лишь ощущению полноты жизни, не сравнимой ни с каким другим впечатлением. – Он подмигнул Феодору, который посторонился, пропуская двух наемников, тихо закрыл за ними дверь и, аккуратно ступая, пошел по дорожке, огибающей монастырь.
Тропинка мягко спускалась вниз, ограниченная справа старой каменной кладкой и слева высокими заснеженными соснами. Он шел, высоко подняв голову и заложив руки за спину, на дюжину локтей впереди телохранителей.
Сразу за поворотом ограды, у ее восточной стены, он остановился и поднял глаза. Он зажмурился, защищаясь от резких лучей солнца, затоплявшего соседние вершины, поморгал глазами и стал искать в небе беркута.
Птица появилась, паря с распростертыми крыльями, и с ликующим криком устремилась к скриптору. Шестэн вытащил еще горячий подарок от Феодора, положил на ладонь и отогнул другой рукой углы салфетки, приглашая своего друга разделить с ним завтрак. Поняв приглашение, беркут опустился на стену и пододвинулся к плечу Шестэна. Скриптор улыбнулся, разломил лепешку и поднес кусочек к клюву птицы. Беркут нагнул голову, чтобы ухватить его, и вдруг яростно забил крыльями. Шестэн вскрикнул от изумления и почувствовал за своей спиной бегущих к нему пегасинцев.
– Не подходите! – приказал он, подняв руку.
Наемники замерли на месте. Птица медленно помахивала крыльями, стараясь держаться над скриптором, но не издавала ни звука, вытянув голову к небу.
– Что происходит? – спросил Шестэн. – Что ты почуял?
– Падаль, – ответила птица. – Харония. Сердце у Шестэна сжалось, и он взглянул на наемников.
– Это невозможно, – сказал он. – Они не могут прийти в Каладрию, ты это хорошо знаешь.
– Падаль, – снова крикнула птица.
– Мессир Шестэн? – окликнул его один из наемников.
– Не беспокойтесь… – отозвался он. – Это странно. Он как будто почуял приближение Харонии.
В ответ на это пегасинцы вынули из чехлов кинжалы, выточенные из цельного кристалла, и встали по обе стороны от скриптора.
– Мессир Шестэн, стоило бы вернуться.
– Нет, подождите. Я хочу понять. Нет никаких оснований для…
Внезапно в ледяном воздухе раздался звон монастырского колокола. Все трое застыли. Потом они повернулись к стропилам колокольни, где колокол начинал свое медленное раскачивание, чтобы поднять по тревоге монахов.
– Да защитят нас Хранители, – прошептал скриптор.
В течение прошедшего года колокол звонил всего шестнадцать раз, и Шестэн точно знал почему.
– Возвращаемся, – сухо бросил он, поправляя ремешок своего письменного прибора.
Ему не удалось послать прощальный привет беркуту. Птица исчезла, напуганная запахом мертвечины.
Отцы настоятели монастыря собрались в самом центре обители. Что до монахов, те оставались в стороне, собравшись в молчаливые группы в крытых галереях.
Старейшин, в чьих руках была судьба монастыря, было легко узнать по прямоугольным патриаршим бородам. Восседая в высоких сердоликовых креслах, вкопанных в землю, они расположились вокруг центрального фонтана, держа на плече Каладров.
Каждый Хранитель искрился в свете зари, и Шестэн замер, восхищенный излучаемым ими благородством. Похожие на дождевестников, они отличались от них величиной – около пяти локтей, – длинной тонкой шеей и в особенности змеевидным хвостом. Широко открытый чешуйчатый зев касался рта настоятелей. Этот хвост, бывший продолжением тела Хранителя, обвивался вокруг шеи своего хозяина, прежде чем приникнуть к его губам. Многих посетителей приводило в смущение это столь противоестественное лобзание. И это чувство еще усиливалось, когда они узнавали, что змеи слиты с губами отцов настоятелей навсегда. Человек и его Хранитель составляли единое целое, и от этого зрелища собеседникам часто становилось не по себе.
Что до Шестэна, то он к этому привык. Он бесконечно уважал этих старцев, о ежедневном самопожертвовании которых он имел возможность судить не понаслышке. Каждый день эти люди сражались со смертью, чтобы заставить ее отступить, чтобы отодвинуть ее границы: они спасали тех, кого опасная болезнь выбрасывала на дороги, тех, кого держали за запертой дверью, чтобы не видеть признаков их разложения, тех, кого безжалостная природа изувечила или лишила рассудка. Они были воплощением вечной борьбы за жизнь и благодаря этому поддерживали от века нерасторжимую дружбу с Волнами. Шестэн восхищался ими, несмотря на желание держаться в стороне от тайн монастыря. Он очень старался подавить свою любознательность, однако мало‑помалу начинал уступать ей, ибо понимал, что природа и Волны неразъединимы. В настоящий момент он должен был зафиксировать волю отцов, которые выразят ее через Хранителей. Колокол все еще звучал со стропил. Скриптор Равился в сад, пройдя через окружавшие его галереи, на которых теснились монахи. У него были свои привычки, и отцы никогда не заставляли его занимать специально отведенное место. Поэтому он пристроился все у того же дерева, драгоценной мушмулы, тонкие и изящные ветви которой приняли форму сферы. Несколько мушмул, насыщаемых невидимым дыханием Волны, питавшей фонтан, росли в монастырском саду. Их ветви подчинялись желаниям Хранителей и порою раскрывались, как лепестки цветка, чтобы Каладр мог расположиться внутри как в гнезде.
Шестэн прислонился спиной к стволу и разложил свой письменный прибор на коленях. Он отвинтил крышки чернильниц, проверил, не высохли ли в какой‑нибудь из них чернила, потом взял свое перо и подул на его кончик, чтобы стряхнуть соринки. Он поднял глаза к кругу священнослужителей, улавливая вибрацию воздуха. Это был трепет напряжения, означавший отпор вероломным излучениям Харонии. Каладрия в своих нерушимых со времен Истоков границах сопротивлялась прикосновению этой невидимой субстанции, которая растекалась над садом после долгого путешествия.
Мысль…
Она прошла сквозь черные стены королевской крепости, проскользнула по улицам огромного города, замерла в нерешительности на берегах реки Пепла и в конце концов перелетела через нее, убедив Фениксов возродиться на один миг и пропустить ее. Это путешествие измотало мысль, и она, растерянная, медленно собирала себя заново в ледяном воздухе этого монастыря.
Ее не видел никто, кроме отцов настоятелей. Как и монахи, собравшиеся за аркадами, Шестэн воспринимал лишь это едва уловимое колебание воздуха, будто он смотрел на сцену при свете яркого пламени. В действительности же Волна, омывавшая эту местность, была в тревоге и старалась прийти к согласию со своей невидимой гостьей.
Колокол перестал звонить в тот самый момент, когда пришла в движение вода в фонтане. Каладры зашевелились на плечах своих хозяев, молодые монахи инстинктивно попятились в тень галерей, и Шестэн увидел, как на поверхности воды медленно образуется вал. Скриптор сжал перо в своих пальцах. Ему была известна природа волшебства, которое совершалось перед его глазами. Мысль, пришедшая из Харонии, покорялась Волне, совершая полный круг очищения. Небольшой вал постепенно утратил свой блеск и начал чернеть. На полпути он стал черен, как безлунная ночь, и казалось, он пройдет бассейн до конца, так и не очистившись. Лишь один раз наблюдал Шестэн полную неудачу ритуала и обратное втягивание мысли миром Харонии, поскольку ее не приняла Волна фонтана.
Пройдя две трети пути, вал начал замедлять ход и светлеть. Чернота постепенно стала разреженной и окончательно исчезла, оставив лишь маленький кристаллический валик, который сразу утонул в том же месте бассейна, где и возник.
Воздух снова завибрировал. Вода в фонтане залокотала и стала подниматься тонкими прямыми струями с каждой стороны света. Струи вращались округ своей оси, подчиняясь древней воле, черпавшей свои силы во временах Истоков. Первобытные ручьи, что некогда напоили Миропоток, насыщали и эти четыре столбика, которые, склонившись, соединились в центре фонтана. Затем в месте их соединения струйки воды стали обтекать некую форму, остававшуюся до тех пор невидимой. Появилось лицо затем плечи, руки и, наконец, все тело целиком.
Над поверхностью бассейна парил Грезель‑фениксиец, омываемый сверху донизу Волной через равные промежутки времени. Его истомленные руки и ноги наводили на мысль об объятиях Черных Терний. Лишь его лицо, изваянное водой, избежало наркотического расслабления. Внезапное облегчение отразилось в его чертах, и взволнованный Шестэн отметил, как он постарел со времени последней, состоявшейся здесь же, встречи. Несмотря на отсутствие красок, Волна в совершенстве воспроизводила особенности лица. Углы его рта были опущены, под глазами залегли глубокие круга. При мысли о том, какие мучения должен был терпеть этот человек, у Шестэна сжалось сердце. Две души сосуществовали в теле короля Харонии. Одна была целиком во власти Желчи, другая оживала только под воздействием Черных Терний. Невозможно было представить, какую жестокую внутреннюю борьбу претерпевал этот человек всякий раз, когда снадобье прогоняло Желчь и позволяло ему вернуть свои воспоминания, вновь стать Грезелем‑фениксийцем…
Ему, которого Волны создали на заре их самопожертвования, с тем чтобы в один прекрасный день он послужил делу своего собственного сына.
Глубокая тишина опустилась на монастырский сад. Священнослужители были неподвижны в своих сердоликовых креслах, и глаза их были закрыты. Позади них молодые монахи почтительно созерцали парящий силуэт Грезеля. Когда первый Каладр взял слово, скриптор даже не осознал, что его рука уже водит пером по пергаменту. У него не было ни секунды передышки, чтобы сосредоточиться на своей работе или хотя бы убедиться в том, что буквы написаны разборчиво. Необходимо было все внимание направить на Каладров, на каждое слово, слетавшее с их длинного перламутрового клюва. Все говорили одновременно, и именно он, скриптор обители, должен был понять и записать с наибольшей точностью, какая только возможна, этот кажущийся хаотическим концерт.
– Грезель боится.
– Вы чувствуете его страх?
– Я его чувствую.
– Да, это страх.
– И усталость тоже.
– Одиночество в особенности.
– Одиночество питает его страх.
Фениксиец пока не был в состоянии передать сообщение.
Путешествие до монастыря притупило его рассудок, и отцы настоятели пользовались этой скрытой возможностью поставить точный диагноз его психического состояния. Шестэн был смущен этим строгим обследованием, но знал, насколько оно важно. Тончайшая нить, соединявшая Грезеля с монастырем, могла быть использована Харонией, чтобы получить доступ в Каладрию. Ри каждом контакте необходимо было убедиться, что кто еще не обнаружил фениксийца и что в тайнике его сознания не прячется Темная Тропа.
– Тоска.
– Я ее тоже вижу. Она его душит.
– Это, возможно, король?
Шестэна на миг охватило сомнение. Теоретически ему следовало дождаться ответа, прежде чем решить, что слово «король» означает черную душу Грезеля. Уступив своей интуиции, он так и записал.
– Да. Король нашел превосходный способ добраться до Янузля.
– Можем ли мы узнать об этом больше?
– Слишком глубоко упрятано.
– Но тоска очевидна, и она опасна.
– Грезель боится короля. Страх, что он уже не сможет его опередить.
– Надо будет успокоить и ободрить его.
– Это настоятельная необходимость.
– Вы видите мэтра Сокола?
– Уточните, я ничего не вижу.
– Этот человек занимает его мысли.
– Опасен?
– Нет, он видит в нем надежду.
– В таком случае он сам расскажет нам о нем. Отложите эту мысль.
На короткое время установилась тишина, пока отцы, подгоняемые временем, перекапывали глубины сознания Грезеля. Надо было успеть, пока он не проснется. Как только он овладеет своими мыслями, это обследование может его ранить.
– Меланхолия?
– Да, и я ее вижу.
– Смутная, но вполне реальная. Очень опасна.
– Уточните.
– Она толкает его к забвению.
– Забвению?
Шестэн заметил, что некоторые из отцов настоятелей зашевелились в своих креслах. Было очевидно, что обнаруженное чувство очень обеспокоило их.
– Желчь насторожилась. Желчь задается вопросом о его исчезновениях.
– И внушает ему меланхолию.
– Мы знали, что у Желчи есть основания увести его отсюда.
– Не так скоро…
– Осторожно, он просыпается.
– Отступите!
Шестэн подскочил и чуть не проткнул своим пером пергамент. Каладры умолкли, и вновь стало тихо. На лице Грезеля с едва уловимым всплеском поднялись веки. Шестэн положил перед собой чистый лист пергамента и стал ждать, когда фениксиец начнет говорить.
– Отцы…
Это первое слово было приветствием, но прозвучало как мольба. Он прошептал его одними губами и, казалось, был на грани обморока.
– Он страдает, – сказал один из Каладров.
– Чрезмерно.
– Тогда прервем контакт.
– Нет, он, возможно, последний.
Грезель скорчился от приступа неведомой боли. Его тело согнулось, его руки резко дернулись вверх.
– Он не выдержит…
– Напротив. Дадим ему время.
– Есть риск, что он больше не сможет вернуться в Харонию.
Вода, принявшая форму тела фениксийца, помутнела и на один миг стала темной, затем вернула себе свой первоначальный цвет. Шестэн украдкой взглянул на отцов и увидел, как то один из них, то другой поглаживает змею, обвившуюся вокруг его шеи. Субстанция Харонии приводила Хранителей в крайнее нервное возбуждение, и их смятение нередко выражалось в том, что они начинали сжимать шею хозяина, подобно тискам. В прошлом был случай, когда один из священнослужителей умер, задушенный своим Каладром.
Внезапно Грезель перестал двигаться. Его руки спокойно опустились, лицо разгладилось.
– Я должен говорить с вами, – сказал он прерывающимся голосом.
– Мы тебя слушаем.
– Это становится трудным… Терниям все труднее и труднее отталкивать Желчь. Я… я не могу оставаться долго.
– Говори, Грезель.
– Я узнал… Король поручил властителю Арнхему привести харонцев к Януэлю. Он будет действовать с их помощью…
Его губы исчезли, как если бы вода внезапно втянула их внутрь. Его лицо утратило силу сцепления и превратилось в бурлящий поток.
– Мы его теряем!
– Надо ему помочь.
– Нет, Харония может узнать тайну.
– Он сейчас исчезнет!
Фениксиец как будто услышал их, и вода заново смоделировала его лицо.
– Времени почти нет… – выдохнул он. – Не доверяйте наставникам… отыскать Сокола… Единственный, кто может сопровождать его сюда…
Его речь становилась бессвязной, и Шестэн усомнился, смогут ли отцы настоятели удержать ту нить, которая связывает их с Грезелем.
– Наставники… – повторил фениксиец слабым голосом. – Они все здесь… они обучали Януэля на полях сражений, для них он досягаем… Необходимо предупредить его!
Эти последние слова уже прозвучали как вой. Его тело задрожало, грудь запала.
Отцы поднялись, опираясь руками на подлокотники кресел.
– Нить вот‑вот порвется!
– Обрежьте ее!
– Подождите… – едва выговорил фениксиец. – Подождите…
Чудовищным усилием он заставил себя выпрямиться. Выражение непримиримости обострило его черты. Его голос стал выше и сильнее:
– Желчь берет верх в теле моего сына… Она каждый день сжигает кровь Волны, текущую в его жилах. Необходимо любой ценой помочь ему соединиться с вами прежде… до того, как он уступит… Если наставники не доберутся до него и не смогут его убить… это возьмет на себя Желчь и сделает это вместо них. – Его голос иссякал, как вода в ручье. – Сокол…
Имя замерло на его губах, и контакт был окончательно разорван. Его члены стали оплавляться, подобно воску, начиная с концов, пока не осталась лишь смутная и влажная форма в состоянии левитации. Короткий шквал ветра, и последние капли, свидетельствовавшие о присутствии фениксийца, мягко разбились о воду.
Шестэн поймал себя на том, что дрожит. Он глубоко вздохнул, чтобы прогнать смятение, и заставил себя упомянуть, внизу пергаментной страницы, об уходе Грезеля. Краткое и мучительное явление фениксийца произвело заметное впечатление на присутствующих Сосредоточенно отцы закрывали дверь, распахнутую для Харонии. Рассеялся неприятный запах, витавший короткое время над обителью, и вступила в свои права умиротворяющая атмосфера, обычная для монастыря. Отцы открыли глаза, и Каладр старейшины, старика с большими топазовыми глазами, был первым, кто нарушил молчание:
– Он пока в состоянии нам помочь.
– Нам не следовало бы его отпускать.
– Вы недооцениваете его воспитание.
– Он прав. Грезель был подготовлен к этому.
– Но он истощен.
– И развращен…
– Нет. Желчь ничего не знает.
Шестэн силился понять логику влияния Желчи на фениксийца. Он знал, что находящиеся в Харонии мощи Хранителей оказывали непрерывное воздействие на харонцев, и, чтобы ускользнуть от этой власти, Грезель использовал галлюциногенные свойства Черных Терний. Однако его тело понемногу привыкало к наркотику, и эта безжалостная привычка была его приговором. Если бы Черные Тернии оказались не в состоянии и впредь подавлять влияние Желчи, ой забыл бы свои истоки и свое предназначение, став истинным харонцем. Скриптор хотел уйти от всех этих вопросов, нарушавших покой его души, но ему уже не удавалось отвернуться от судеб короля и его сына Януэля.

Устремив в неведомую даль взор, настоятель нежно поглаживал костлявой рукой своего Хранителя. Лежавшая на нем ответственность выходила далеко за пределы тесной ограды этого монастыря. Многими годами ранее он согласился исполнять у Волн исключительно важную роль и предоставить все средства общины на службу Грезелю. Но случилось так, что отец Януэля допустил ошибку. Он сам отвел сына к фениксийцам, однако не мог себе вообразить, что Януэль станет избранником императора Грифонов и ему поручат провести Возрождение имперского Феникса. Эта неожиданная милость расстроила столь тщательно подготовленный Волнами план и даже попросту чуть не сорвала его. И теперь было необходимо, чтобы юный Януэль как можно скорее прибыл в монастырь, для того чтобы научиться правильно пользоваться своей властью.
Это место должно было стать последней ступенью его образования. Именно здесь он сумел бы понять, как помочь возродить Фениксов из пепла, окружающего Харонию. Однако его отец недавно напомнил, насколько время работает им во вред. Наследственность наделила этого ребенка добротой, создала человека, призванного трудиться во имя жизни. Ничто не приготовило его к встрече с ядом, который тайно разъедает его изнутри, с Желчью, которая понемногу отворяет врата самым темным побуждениям. Безусловно, от этого должно было возрасти и его могущество, поскольку мальчику становилось бы все легче и легче высвобождать Желчь, которую нес в себе каждый Хранитель.
В его руках Фениксы могли бы стать абсолютным оружием, огненной армией, которая смела бы Харонию навсегда. Но никто не мог и подумать о том, что мальчик окажется предоставлен самому себе. Вначале одни лишь отцы настоятели были вправе открыть ему тайны могущества Желчи. Случай распорядился этим иначе. Януэль должен был найти в себе самом силу, необходимую для противостояния Желчи, и прибыть в монастырь прежде, чем станет слишком поздно.
«Помочь мальчику добраться сюда, научить его укрощать Желчь, затем открыть ему ворота Харонии», – мысленно подвел итог настоятель. По его расчетам, оставалось слишком мало шансов, чтобы достигнуть этого, и он чувствовал, как колеблется его вера. Была ли еще возможность вдохнуть смысл в жертвоприношение Волн? С недавних пор, погружаясь в молитву, он ждал от Каладров знака, чтобы понять, не грешит ли он гордыней, не стал ли он слишком стар для того, чтобы ввязаться в такое страшное противостояние. Быть может, им всем просто следовало всецело посвятить себя больным, которые приходят в монастырь с надеждой на излечение. Посвятить себя до последнего вздоха этим незнакомцам, пока наконец Темные Тропы не отыщут способ прорваться в горы Каладрии…
Он был не в силах принять подобное решение и отказаться от надежды, сколь бы она ни была ничтожна, увидеть крушение Харонии.
Ведь он всякому больному старался внушить надежду, каков бы ни был его недуг. Он никогда не смирялся со смертью тех, кого доверяла ему судьба. Каждая агония истязала его сознание, как удары хлыста, при виде тела, укрытого простыней и преданного земле, у него сжималось сердце, и с каждым годом его сны становились все более тяжкими и жестокими. И все же там, в этих снах, был свет вдали, мерцала искра, сравнимая по интенсивности со всеми жизнями, которые в прошлом ему удалось спасти. С недавних пор он различал ее, подобную спасительному факелу в лабиринте его кошмаров. Конечно, ему никогда не удавалось дойти до нее, но он все же к ней приближался и в свечении этого факела отчетливо видел человека. Человек был так мал, что его можно было принять за ребенка.
Он не сомневался, что это видение Каладры Истоков посылали в ответ на его молитвы, что это и был ожидаемый знак и что это послание, с виду столь простое, повелевало ему сделать невозможное ради спасения Сына Волны и указать ему путь в королевство мертвых, которое он призван разрушить.

Он погрузил пальцы в шелковистые перья Хранителя в поисках живительного тепла. Уловив тревогу своего хозяина, птица послала через горло змеи эликсир, который, смешавшись со слюной настоятеля, мог Утолить его печаль. Отец почувствовал, как раздвоенный язычок нащупал его нёбо и затем опустил ему на язык несколько капель драгоценной влаги.
Эффект немедленно дал о себе знать. Старик тотчас ощутил, как напряжение слабеет, как выравнивается биение его сердца. Он подождал немного и вновь взял слово, следуя обычаю, ибо он был единственным, кто мог, в силу своего сана, и начинать, и заканчивать обмен мнениями в кругу отцов:
– Он упомянул властителя Арнхема.
– Командующий Темными Тропами в Химерии.
– В Северной Химерии. Это страшный человек.
– Это из‑за него мы потеряли Энемт. Упоминание Энемта вызывало в воображении Шестэна картину события, забыть которое он не в силах постоянно: в течение одной зловещей ночи Арнхем стер с лица земли этот гостеприимный монастырь. Помимо своих собственных воспоминаний об этом эпизоде Шестэн хранил в памяти ужасающие рассказы миссионеров, которые обнаружили следы этой бойни. Властитель Арнхем заставил монахов убить и съесть своих Каладров, а потом запер вместе со всеми их пациентами в капелле и превратил ее в пылающий костер. Позже в Каладрию были доставлены из Энемта лишь почерневшие скелеты жертв.
– Он поведет наставников, – продолжил один из отцов.
– Кто они?
– Они обучали Януэля в то время, когда он был возле своей матери.
– Рядом с ней, на полях сражений.
– Воины… Есть основания для беспокойства?
– Да.
– Уточните.
– Они могут, вспомнив прошлое, с выгодой использовать слабости Януэля.
– Януэль не воин. О каких слабостях вы говорите?
– О слабостях нравственных и духовных.
– Но они харонцы. Сын Волны не позволит себя одурачить.
– Да, он же не попался на удочку Силдину.
– Потому что вмешался Грезель… Настоятель приказал всем замолчать. Рука Шестэна замерла, и он подумал о недавнем явлении фениксийца. Узы, соединяющие отца с сыном, подавили волю короля и заставили его искать убежища среди Черных Терний в то самое время, когда Темная Тропа уже вгрызалась в Башню фениксийцев Альдаранша. Освобожденный снадобьем, дух Грезеля скользнул по стопам Силдина и, пользуясь своей властью, ослабил его оборону, чтобы тот не смог противостоять пламени Феникса, охранявшего Януэля.
– Мы должны связаться с мэтром Соколом, – вновь заговорил настоятель.
– Кто он?
– Учитель фехтования.
– Друг, который охранял Януэля, когда тот был ребенком.
– Влиятельный человек, прославленный воин.
– Сколько ему лет?
Никто не отозвался, и Шестэн пометил в уголке своей памяти, что ответ на этот вопрос, вероятно, можно будет отыскать в архивах монастыря.
– Где он сейчас?
Воцарилась красноречивая тишина.
– В чем он был полезен ребенку?
– Защищал его от наставников?
– Возможно.
– Думаете ли вы, что он в курсе нашей борьбы?
– Я сомневаюсь в этом.
– Надо найти этого человека, такова воля Грезеля. Так решил настоятель и прервал беседу. Шестэн знал, что за этой короткой фразой скрывается огромная сеть, белое полотно, как назывался тот гигантский паутинник, который ткался на протяжении веков странноприимными монахами по всему Миропотоку. Каждый монастырь получит задание: внимательно слушать и собирать малейшие частицы информации, которая помогла бы отыскать человека по имени Сокол. Белое полотно уже было задействовано для того, чтобы постараться проследить и даже облегчить путешествие Януэля. Некоторые из монахов выступили посредниками, направляя императорские войсковые части по опасным дорогам, другие в это же самое время шли в Альдаранш, чтобы в нужный момент прийти ему на помощь. Требовалось какое‑то время для того, чтобы привести в действие все возможные ресурсы Каладрии, но белое полотно уже раскручивалось, выстилая путь Сыну Волны.
И в данную минуту Шестэн надеялся, что мэтр Сокол принесет им удачу. Учитель фехтования был, по роду своего занятия, частым гостем обителей милосердия.

Первые лучи солнца поднялись наконец над горными вершинами и теперь заливали обитель сияющим светом. Тень, скрывавшая галереи, отступила, и показались серьезные лица молодых монахов. Их размеренная жизнь оказалась с некоторых пор отмечена то и перевернута поисками Сына Волны. Каждый готовился к тому, чтобы принять избранника и превратить монастырь в неприкосновенное святилище. Были предприняты работы по укреплению монастыря, увеличению высоты стен, заполнению рвов и упрочению ворот. Не столько боялись Темных Троп, как оплаченных Харонией убийц из Миропотока. Настоятель принял решение призвать пегасинских наемников, за неимением опытных воинов, ибо монахи‑воины по преимуществу покидали страну, чтобы защищать миссии проповедников милосердия на чужой земле.
– Я отдаю следующие два распоряжения, – объявил настоятель.
Хранитель издал определенный звук, означавший предстоящее окончание совета.
– Человек из Каладрии сегодня отправится в Лиденьель. Он передаст приказ отыскать мэтра Сокола. Это мое первое распоряжение.
Шестэн ощутил приступ ностальгии, сжавшей его сердце. Ему удалось совершить только одно путешествие за пределы монастыря. Это было путешествие в Лиденьель, столицу Долин Пегаса. Каладрийский монастырь, возвышавшийся в стороне от города, числился среди наиболее могущественных в Миропотоке. Дважды преградив путь эпидемии черной чумы, он заслужил доверие властей и получил в дар нескольких Пегасов, чьи величественные крылья регулярно разносили послания во все уголки Миропотока.
– Монахи, избранные сопровождать Януэля, будут наблюдать в первую очередь за эволюцией Желчи. Одни лишь отцы настоятели смогут приближаться к нему. Остальные вернутся к своим. На этом заканчивается мое второе распоряжение…
Настоятель почувствовал, что его голос ему изменяет. Ужасающая картина предстала перед его внутренним взором, пугая его подобно кошмару.
Януэль, терзаемый Желчью, растлившей его душу и тело… Избранник, запертый здесь, в этом лепрозории вдали от Миропотока, доведенный до состояния существа, стонущего и злотворного. Он страшился этого видения. Оно, как яд, неотступно мучило его напоминанием, что сражение с Желчью разыгрывалось не на передней линии Темных Троп…
Но в теле фениксийца.

ГЛАВА 9

Харчевня «Черный Вепрь», расположенная на дороге к Альдараншу, пользовалась доброй славой. Владелец харчевни Алдорн построил ее собственными руками на вершине холма и каждое утро совершал один и тот же священный обряд, который заключался в ударе кулаком по здоровенным балкам главной постройки.
Он жил здесь со своей женой и двумя дочерьми. Жена трудилась на кухне, приготавливая вкусную еду для бродячих торговцев, которые останавливались отдохнуть в их заведении. Дочери прислуживали в зале. Не будучи красавицами, они унаследовали от матери благообразие черт лица и длинные черные кудри.
Алдорн направлялся к конюшне, когда услышал первые раскаты грома, прозвучавшие вдали. Дожди были благом для его промысла, и улыбка расцвела на его лице, когда он поднял глаза к потемневшему небу, затянутому облаками. Через несколько часов, вне всякого сомнения, «Черный Вепрь» окажется идеальным убежищем для конвоя, который передвигался по Дороге, пролегавшей у подножия холма. Он собирался после полудня наколоть дров, принесенных ближнего леса, но решил отложить эту работу и пойти помочь жене.
Войдя в конюшню, он выколотил свои сабо о каменную тумбу, специально для этого поставленную Он любил, чтобы клиенты отмечали чистоту его заведения, и особенно заботился о содержании конюшни в таком же порядке, что царил в его харчевне.
Алдорн сразу почуял неприятный запах в помещении и нахмурился. Пахло тухлятиной, и скорее всего это был труп крысы, сдохшей этой ночью и гнившей теперь в одном из стойл. Он выругался и схватил вилы на случай, если другие крысы вообразили бы, что им можно тут разгуливать.
– Только не это! – проворчал он, проникая в первое стойло.
Цвет земли, покрывавшей пол, вырвал у него крик изумления. Она была мерзкого сероватого оттенка, как если бы кто‑то посыпал ее пеплом. Алдорн был человеком прагматичным, и такие загадки были выше его понимания. Не зная, что предпринять, он выбрал самое простое: всадил вилы в эту пепельную землю, желая убедиться, что это ему не снится. Ее плотность заставила его вздрогнуть. Он отпрянул и шумно втянул носом воздух. Запах становился все более едким и начинал всерьез его беспокоить.
– Что за паскудство такое?! – проскрежетал он сквозь зубы, идя по проходу, когда первые капли дождя уже ритмично стучали по крыше.
Он заглянул в соседнее стойло и увидел, что в нем точно так же заменена та хорошая чистая земля, какою он обычно посыпает пол.
– Но черт возьми, этого же просто не может быть… – произнес он, почувствовав, как лихорадочно забилось его сердце.
Некое подозрение мелькнуло у него в голове, но он не обратил на него внимания. Он крепче сжал черенок своих вил и одно за другим обошел все стойла конюшни. Он нигде не обнаружил никакого сдохшего зверька, но по неведомой причине земля везде изменила цвет. С подступающей от тлетворной вони тошнотой он ощутил потребность в свежем воздухе и вышел наружу. Ему не хотелось пугать супругу, но надо же было что‑то делать. Первые клиенты не заставят себя ждать. Застигнутые дождем путники непременно завернут сюда в поисках убежища.
Он распахнул двустворчатую дверь и остановился на пороге. Потоки дождя скрыли горизонт и погрузили всю округу в серый туман. Он воткнул вилы сбоку от крыльца и сделал долгий выдох, чтобы избавиться от гнилостного привкуса в своем раздраженном горле. Он не имел ни малейшего представления о природе этой злосчастной порчи, и это мешало ему спокойно подумать, как побыстрее от нее избавиться. Конечно, он предпочел бы посоветоваться со своей супругой, которая никогда ни в чем не сомневалась и так легко умела его успокоить, но сейчас она скорее всего поднимет его на смех. «В конце концов, – подумал он, – не могла же земля сгореть без огня… Тут была хотя бы какая‑то ясность».
Алдорн пришел к выводу, что стал просто жертвой переутомления. Он резко повернулся, задержал Дыхание и опять вошел в конюшню, оставив дверь открытой. Ничто не изменилось.
Если не считать ни с чем не сообразного присутствия четырех типов в дальнем конце узкого прохода, делившего конюшню надвое.
Алдорн приглушил возникшую от изумления икоту и, подавшись назад, споткнулся о собственные вилы. Он вырвал их из земли и наставил в сторону неподвижных фигур.
– Эй, кто вы? – крикнул он. Четверо незнакомцев никак не отреагировали. Алдорн решил, что шум дождя заглушил его голос. Он окликнул их снова, уже громче, но ответа так и не получил. Растерявшись и совершенно не представляя, хороши или скверны намерения четырех посетителей, скрытых полумраком, Алдорн предпочел остаться снаружи, невзирая на потоки воды, низвергавшиеся на холм.
Сердце подсказывало ему, что не стоит запросто приближаться к ним, что следует проявить твердость и ясно дать им понять, что эта конюшня является частной собственностью, в данном случае его собственностью, и что, если они зашли не для того, чтобы пообедать, у них нет никакого права здесь находиться. Однако был еще какой‑то внутренний голос, твердивший ему совсем другое. Он требовал быть настороже с этими странными бродягами, которые проскользнули в конюшню так, что он этого даже не заметил. Впрочем, было ли это возможно? Конечно нет… Ведь он одно за другим обшарил все стойла и знал, что спрятаться просто негде. Может быть, они воспользовались той мину той, когда он отвлекся и прочищал свои легкие, стоя на крыльце? Неслышными шагами, под шум грозы, могли бы тогда прокрасться внутрь…
Невозможно.
Значит, эти бродяги пришли ниоткуда. Он сглотнул, охваченный иррациональным страхом. Ему вспомнились различные слухи и страшные рассказы, разносимые клиентами, которые приводили в ужас его дочерей и вызывали у его супруга приступы оглушительного хохота. Она‑то ничему этому не верила. Она утверждала, что посетители харчевни все это преувеличивают специально для того, чтобы попугать ее дочерей. «Даже если это и так, голубчик, – повторяла она ему уже под одеялом, – никогда не забывай, что нас охраняют Грифоны. Что вообще, по‑твоему, может случиться?»
– Что вообще, по‑твоему, может случиться? – принялся он повторять как заклинание.
Дождь настолько усилился, что он уже почти не мог разглядеть дальнюю часть конюшни. Он выругался для храбрости и с бьющимся сердцем вновь вошел внутрь.
Его сразу затошнило от вони, и он задержал дыхание, ругая себя за то, что не прихватил с собой фонарь, хотя и видел темные тучи. Из соображений экономии он завел только один фонарь и пользовался им лишь с наступлением ночи, чтобы закрыть харчевню. Он зажал нос рукавом, чтобы, вдыхая запах шерсти, остановить подступающую рвоту, после чего попробовал разглядеть что‑либо в темноте.
Центральный проход был пуст. Инстинкт заставил его прижаться к стене с вилами в руках. Он обшарил конюшню глазами и увидел лишь знакомые очертания стойл. Четырех фигур как не бывало. Между тем вонь Упорно держалась и земля сохраняла пепельный цвет.
Шум грозы все нарастал, и дождь не переставая молотил по крыше. Потом из темноты прогремел злобный голос:
– Черт, я никогда не привыкну!
Выпучив глаза, Алдорн уставился на массивную фигуру харонца, возникшую из темноты.
Он был ростом около четырех локтей. Голый до пояса, он выставлял вперед огромное брюхо, которое жирными складками нависало над широким поясом из черной кожи, продолжением которого был красный шерстяной передник, доходивший ему до середины бедер. Ровные ряды гвоздей, по десять штук в каждом, шли по поверхности его груди и вычерчивали до самой шеи пунктирные линии с медным отливом. Привинченная к плечам, его ожиревшая голова обнаруживала первые признаки гниения. Его дряблые щеки и двойной подбородок имели фиолетовый оттенок, нос усох, а тонкие губы, казалось, были подведены углем.
Заметив отблеск жестокости, плясавший в его глазах, Алдорн подумал о своих дочерях. Ему случалось скрещивать взгляд с неприятными типами, но эти глаза превосходили все когда‑либо встречавшиеся прежде. Их можно было бы сравнить с двумя каплями Желчи или двумя свирепыми мелкими хищниками, которые в тот самый миг, когда он их увидел, уже мерили его со зловещей иронией. Лицо харонца расплылось в улыбке, открывшей ряд совершенно белых зубов. В правой руке он держал длинную палку, концы которой были окованы железом.
Не прошло и секунды, как из глубины конюшни ему ответил насмешливый женский голос:
– Замолчи, толстая свинья! Харонец покосился в ту сторону.
– Шлюшка, – забрюзжал он, поджимая губы, – сейчас и вправду понадобится, чтобы я поучил тебя хорошим манерам.
– Понадобится, чтобы ты побегал… – расхохоталась незнакомка, появляясь в центральном проходе.
Алдорн уже ничего не понимал в том, что происходит. Присутствие харонцев в его конюшне не поддавалось никакому разумному истолкованию. Ему лишь оставалось вертеть головой слева направо и бормотать:
– Что, по‑твоему, может случиться; что, по‑твоему, может случиться…
Женщина, лет примерно сорока, была, должно быть, из Долин Пегасов, судя по цвету ее кожи. Мускулистая и рослая, она была одета в кожаный камзол, длинный плащ из черного шелка с высоким воротом. Густые белые пряди каскадом спадали ей на плечи, обрамляя осунувшееся лицо, на котором блестели большие ореховые глаза. Она вышла в проход и приблизилась к своему спутнику. И тогда Алдорн увидел нечто вроде татуировки на ее кистях и шее – тонкие черточки, похожие на те математические знаки, которыми торговцы отмечали что‑либо в своих записях.
Она положила руку на плечо харонца и, склонив голову набок, уставилась на хозяина харчевни.
– Привет, приятель, – сказала она развязно. Голос у нее был чувственный, почти чарующий, и Алдорн ущипнул себя в надежде, что он сейчас проснется в своей постели после чудовищного кошмара.
– В чем дело? – заметила она его жест. – Я тебе не нравлюсь?
Она обращалась к нему так, как если бы он был еще ребенком. Он захотел улыбнуться, но его губы так сильно дрожали, что вышла только жалкая гримаса. Она вскинула брови и прибавила елейным голосом:
– Бедняжка…
Алдорн подумал о своем детстве, о балбесах, которые преследовали его на улицах родного селения. Он вновь чувствовал то же самое, он ощущал себя совершенно беспомощным и вынужденным безропотно покоряться своим палачам и терпеть их насмешки, боясь задеть их самолюбие и подвергнуться за это наказанию, еще более жестокому.
– Дорогие друзья! – заявил вдруг еще один голос, зазвучавший из правого стойла. – Очень может быть, что эта конюшня весьма живописна и стоит того, чтобы провести в ней вечер, но у меня были другие замыслы, когда я согласился вытерпеть столько мучений ради того, чтобы сюда добраться.
Говоривший появился в проходе. Это был выходец из Ликорнии. Его кожа была цвета слоновой кости, и одет он был в тунику из пурпурного шелка. Подняв руки к лицу, он массировал себе виски и всем своим видом выражал неудовольствие. Его ноги были обуты в высокие сапоги на каблуках, а на левое плечо был накинут коричневый плащ с меховой опушкой. Его сумрачные глаза остановились на Алдорне.
– Туземец, я полагаю?
– Мелкий проныра, как же, – уточнил толстый.
– Заткнись, я тебе сказала, – одернула его пега синка, негромко шлепнув по его животу.
– Зименца здесь нет? – спросил ликорниец. – Я настаиваю, я не намерен надолго застревать в этом свинарнике. Здесь воняет конским навозом, это совершенно невыносимо.
– Это… это моя конюшня, – пробормотал, запинаясь, Алдорн, не отдавая себе отчета, зачем ему вздумалось что‑то уточнять.
Ликорниец прервал свой массаж и воздел руки к небесам:
– Единороги милостивые, могу я избавиться от этого волнующего зрелища? Меня мучит ужасная головная боль, и, сверх того, я должен еще выслушивать косноязычный лепет этого скверно одетого двуногого? Нет, право, дорогие друзья, надо быть серьезными. Умоляю…
– Ты слишком много болтаешь, – прошелестел голос, который должен был, без всякого сомнения, принадлежать четвертому незнакомцу.
Он возник из темноты так неожиданно, что Алдорн подскочил и прикусил себе губу, чтобы не вскрикнуть. На миг ему показалось, что он увидел ребенка. Он был мал, тщедушен и мертвенно‑бледен, с тонкой шейкой и обритым черепом. Восковой цвет лица подчеркивал изящество его черт. Алдорну припомнилась фарфоровая кукла, которую он как‑то видел в руках у одного высокородного ребенка, и он задался вопросом, сможет ли этот человечек устоять на ветру, не рискуя взлететь. Одетый в легкое платье цвета сливы и обутый в простые сандалии, он двигался бесшумно и как бы не касаясь земли. Любопытно, но его появление успокоило хозяина харчевни, жалкий вид этого существа изобличал трех других в бесстыдстве. Последние, впрочем, умолкли и посторонились, пропуская его вперед. Алдорн поймал его взгляд и содрогнулся. Безумие таилось в его темно‑синих глазах, как если бы они были открытыми вратами бездны. Хозяин харчевни сгинул в этих двух сверкающих сапфирах, буквально лишившись всех сил. Он уронил свои вилы и застыл в оцепенении, бессильный оторваться от этого колдовского насоса, который впитывал его душу.
– Я голоден, – неожиданно сказал незнакомец кротким голосом.
Голос проложил себе путь прямо в мозг Алдорна, которому осталось лишь кивнуть головой. Он хотел воспротивиться, умолять этого человека не приближаться к его жене и дочкам, но ни единое слово не сорвалось с его губ.
Прислонясь спиной к углу стойла, скрестив руки на груди, ликорниец сказал со вздохом:
– Умоляю, Зименц… Если память мне не изменяет, ты уже мертв. Я не желал бы казаться мелочным, но это означает, что ты – харонец. И впредь до нового распоряжения, – сказал он, не сдерживая своего раздражения, – харонцы не едят.
Зименц повернулся лицом к своему спутнику.
– Я голоден, – повторил он. Пегасинка зацокала языком:
– Ладно, ладно! – Она вышла на порог конюшни и подняла глаза к небу: – Все равно Арнхем не доберется до нас раньше, чем наступит вечер.
Тип с окованной палкой пожал плечами:
– Будь по‑твоему, Жаэль. Ликорниец уставился в пол:
– Замечательно. По всей видимости, я один должен остаться поборником тактичных и сдержанных действий.
– Кто сказал, что надо действовать иначе? – возразила пегасинка, не оборачиваясь.
– Умоляю… Тебе хорошо известно, чем это может окончиться.
– Если ты хочешь остановить его, воля твоя.
– Никоим образом, – сдался ликорниец.
В этой последней реплике Алдорн услышал реальную угрозу себе и своим близким. Он с трудом соображал и никак не мог собрать мысли, распыленные страхом, но чувствовал, что его жена и дочери подвергаются ужасной опасности. Ему необходимо было выиграть время, всячески угождая этим четырем существам, и уповать на то, что удача постучится в дверь его харчевни. Он мечтал о купцах и в особенности об их охране, об этих бездельниках, всегда готовых опустошить его погреб. Если бы они переступили порог «Черного Вепря» в эту самую минуту, он охотно пожертвовал бы своими лучшими винами.
Горми, по прозвищу Кованый, бесшабашно крутанул в воздухе свою палку и вышел наружу к Жаэль. Ему не нравился этот Зименц, не нравилось его лицо, его нежная кожа и особенно его безмолвие. Он научился терпеть манерность уроженца Земли Единорогов, тем более что охотно признавал за ним умение владеть шпагой. Но этот василиск… Кованый уже не переносил его капризов и этого скрытого влияния, которое он оказывал на всю группу. Он высказал королю свое беспокойство по этому поводу, но это ни к чему не привело. Его обязали сотрудничать с этим порочным созданием, и такое предписание вызывало у него привкус горечи.
Он запрокинул голову назад и подставил лицо под струи дождя, размечтавшись о замке, который собирался вскорости построить. Как только их задание будет выполнено, король присвоит каждому члену их группы титул властителя. Он слегка повернул голову, чтобы видеть профиль Жаэль, которая также воспользовалась дождем, чтобы освежиться и прогнать мучительное воспоминание о пути через Темную Тропу. Красота этой женщины чрезвычайно возбуждала его. Отчасти поэтому он согласился на это задание. Он мечтал уложить ее наземь, яростно рвануть полы ее плаща и зарыться лицом между ее ногами. Облизнув свои фиолетовые губы, он почувствовал, как напряглись его чресла под шерстяным фартуком. Он выругался, чтобы унять волнение, и заметил справа от себя силуэт, только что возникший из‑за угла конюшни.
Алдорн издал беззвучный стон, увидев, что вышла Мейя, младшая из его дочерей. На лицо ее был надвинут капюшон, поэтому она увидела посетителей вокруг своего отца лишь в последний момент. Пораженная их нелепыми нарядами, она остановилась на какой‑то миг, но, поглощенная поручением матери, пошла прямо к нему.
– Отец, много всадников, – сказала она, запыхавшись. – Нужно заняться их лошадьми. Мама не поспевает, она ждет вас и… – Не договорив, она скорчила гримасу и принюхалась: – Этот запах, отец? Вы его чувствуете?
Алдорн не шелохнулся. Четыре харонца стояли во круг них под дождем, а его дочь пока ничего не понимала. Откинув прядь волос, упавшую ей на лоб, она вопросительно взглянула на него. Он собрался ей ответить, но его опередил Зименц. Его нежная белая рука скользнула под капюшон и коснулась ее щеки.
– Прелестное дитя… – прожурчал он.
Этот жест вывел Алдорна из оцепенения. Одним большим шагом он преодолел расстояние, отделявшее его от василиска, и встал между ним и дочерью.
– Сейчас я провожу вас в дом, – сказал он, стараясь подавить дрожь в голосе. – Следуйте за мной.
Зименц улыбнулся. Хозяин харчевни повернулся к нему спиной и медленно стал удаляться от конюшни, крепко держа за руку свою дочь.

ГЛАВА 10

Януэль с любопытством разглядывал имперскую делегацию, вошедшую в Зал Собраний. Заря уже поднялась над Альдараншем, но несмотря на то, что окна‑бойницы пропускали бледный дневной свет, Сын Волны пожелал, чтобы канделябры не гасили. Жаркий огонь свечей создавал в этой комнате неповторимую атмосферу, тени волнами двигались по разноцветным тканям, которые покрывали стены.
Впервые оказавшись лицом к лицу с убийцей императора, эмиссары напряженно вглядывались. Несмотря на сделанные наспех портреты, разосланные во все края, у них было лишь смутное представление о внешности Януэля. Увидев хрупкий силуэт и тонкое лицо в рамке коротких темных волос, они чуть было не приняли это за маскарад. Возможно ли, чтобы этот подросток, на котором, как на вешалке, болтается простой балахон из грубой шерстяной ткани, оказался тем опасным преступником, за которым империя, организовав облаву, гналась без передышки от самого Изумрудного хребта? Где же тут носитель Феникса Истоков, человек, который сумел обвести вокруг пальца разведку имперской армии, нанести ущерб Альдараншу, заслав туда Дракона?
И только одному из них не составило никакого труда признать Сына Волны. Это был Сол‑Сим, жрец священного культа и с недавнего времени командор имперских Грифонов. Он с первого взгляда узнал мальчишку, который так жестоко унизил его в крепости. Когда он исчез в небе вместе с драконийкой, ярость толкнула жреца на отчаянный поступок: он нацарапал на полу древние руны, призванные скрепить колдовской печатью две судьбы, его и Сына Волны. Источник этой магии таился в корнях Миропотока, в том времени, когда Грифоны Истоков метили изувеченную плоть своих врагов. Эта победоносная подпись сохранилась в веках, и отныне Сол‑Сим взял ее себе на вооружение.
Он посвятил свою жизнь империи и ее возвеличиванию. Еще в лоне храма Грифонов, увлекая за собой других жрецов, он душой и телом отдавался борьбе против фениксийской независимости и отстаивал принципиальную позицию по отношению к Алым башням, требуя от фениксийцев конкретного вклада в дело укрепления империи. В мечтах он видел, как армия Грифонов и Фениксов расширяет границы империи до последних пределов Миропотока, как победоносные рыцари потрясают сверкающими мечами, опустошая земли своих врагов. Только империя, простирающаяся от Драконовых полуостровов до далекой Каладрии, была бы в состоянии в один прекрасный день смело выступить против Харонии. Чтобы азделаться с королевством мертвых, необходимо бы прежде подчинить себе Миропоток. Это было искреннее и безоговорочное убеждение, которое питало его честолюбивые чаяния со времени появления у Сол‑Сима первых признаков мутации. Он приучил себя игнорировать трусов, будь то жрецы или рыцари, которые трепетали при мысли о том, чтобы поставить на обсуждение вопрос о недопустимости фениксийского нейтралитета. Они боялись, как бы не иссяк источник могущества, как бы в рожденном его пламенем оружии им не было навсегда отказано, и поэтому предпочитали сохранять этот покрытый пылью времен договор, которым были точно установлены отношения между лигой фениксийцев и императорской властью.
Он погрузил руку в шелковистые перья, которые покрывали его шею, и смерил взглядом Януэля. Он находил оскорбительным тот факт, что имперская делегация взяла на себя труд явиться сюда, чтобы договариваться о его капитуляции. По его мнению, следовало ночью послать на приступ вооруженный отряд, заковать в кандалы подмастерьев и взять Януэля, чтобы лично учинить над ним расправу. Вместо этого опекунский совет согласился вести переговоры… «Вы пригодны лишь на то, чтобы воспитывать девчонку», – подумал он. После смерти императора власть фактически перешла к опекунам, которые растили его дочь. Этот узкий круг, объединявший советников покойного императора, пытался найти ему преемника. Один из советников, по имени Меандр Эшел‑Он, присоединился к делегации. Жрец относился к нему со снисходительностью, смешанной с презрением. Это был маленький толстобрюхий человек, с лицом покрытым красными прыщами и с танцующей походкой. Большой любитель выпить, известный своей откровенностью в высказываниях, он со своей неизменной шляпой из гранатового фетра был завсегдатаем кулуаров власти и лишь в редких случаях одаривал кого‑либо своей дружбой. Он жил на отшибе, в обветшалом доме старой части города, и безжалостно гнал от себя льстивых посетителей, искавших его расположения ради того, чтобы приблизиться к императору. С давних пор все дивились, как он, не имея никаких влиятельных связей при дворе, смог добиться такой близости к власти. Его здравый смысл и безапелляционные речи совершенно особенным образом раздражали служителей культа Грифонов. Этот человек не единожды воспрепятствовал жрецам повлиять на управление страной и умеючи играл на своем исключительном праве опекунства, чтобы поставить им заслон.
Сол‑Сим не усматривал в этом ничего, кроме позиции ретрограда, надежд честолюбца, который отказывался признать всемогущество священного культа. Он сердито фыркнул при мысли о том, что с этим претенциозным типом он вынужден вступать в переговоры, подчиняясь приказам Коорты, верховной жрицы, разделявшей его устремления и тревоги. Старуха к нему прислушивалась и с недавних пор без ограничений распахнула перед ним двери в храм Альдаранша. Однако он был проницателен и не питал никаких иллюзий в отношении исхода их сообщничества. Одним щелчком пальцев она могла потребовать его головы или просто отлучения, что для него было равнозначно. Его не смущала перспектива Действовать в ее тени. Он готов был стушеваться и пролить свою кровь, оросив ею земли бессмертной империи.
Он услышал слева от себя свистящее дыхание Эшел‑Она. Изнуренный подъемом по лестнице, опекун переводил дух и утирал вспотевшее лицо. Он был в трауре, но от своей шляпы не отказался. Его глаза, искрящиеся и подвижные, с любопытством изучали помещение. Когда их взгляды встретились, он ограничился загадочной улыбочкой и перенес свое внимание на Януэля.
Сын Волны поднялся навстречу делегации, положив руку на свое сердце. Спавший с того самого момента, как вылечил раны Януэля, Феникс пульсировал отныне с обнадеживающей силой. Его присутствие вселяло мужество и дарило тепло, которое ощущалось через плотную ткань рубашки. Януэль отказался от присутствия Фареля и учеников, допустив, чтобы его поддерживал во время переговоров только Феникс. Он хотел символической встречи, чтобы засвидетельствовать перед всеми, что, не уклоняясь ни от каких испытаний, он принял на свои плечи то тяжкое бремя, которое доверили ему Волны. Он действовал так не из гордыни, но из стыдливости по отношению к тем жертвам, на которые столь многие пошли, чтобы предоставить ему право оказаться здесь.
Он хотел с достоинством выдержать бой, ибо в этот самый момент на карту была поставлена судьба Миропотока, и он чувствовал, как новые силы вливаются в его вены. Ему казалось, что он сбросил изношенную старую одежду, одежду ребенка, который видел смерть своей матери от вероломных мечей харонцев. Он принял ее смерть и, что самое главное, мог ощутить ее высший смысл.
Источник, воплощением которого она была в его душе, эта чистая влага, которой он привык утолять свою жажду, чтобы воспрянуть духом, внезапно стал настолько реальным, что он содрогнулся с головы до ног. Да, она была здесь, в его теле. Она и все другие, все Волны, которые принесли себя в жертву для того, чтобы он увидел свет. Волшебством была пропитана его кровь, оно текло в его жилах, и он подумал о реке Пепла, которая окружает Харонию, ставя ей неодолимую преграду. Быть может, его кровь точно так же защищает его от опасности, зреющей внутри его собственного тела? Он отогнал эту мысль и вновь обратил свое внимание на посетителей.
Он сотворил приветственный знак Завета, соединив ладони на уровне лица и раздвинув пальцы веером, подобно языкам пламени Феникса Эмиссары лишь коротко кивнули в ответ, затем один из них вышел вперед. Худой и бледный, он осторожно держал в руках свиток цвета слоновой кости. Остановившись перед Януэлем, он развернул его. Пергамент с шуршанием коснулся пола. Эмиссар откашлялся и принялся читать важным голосом:
– «Януэль, мы явились сюда для того, чтобы предъявить вам требование вашей капитуляции. Из уважения к гильдии фениксийцев, которую вы представляете, империя согласилась с необходимостью этой стречи. Здесь присутствуют: генерал Дан‑Хан, командующий императорскими легионами Скорпиона…
Соренастый человек с длинными волосами цвета кса ограничился легким кивком. У него было аскетическое лицо, изувеченное шрамами, и стальной взгляд, которым он уставился на Януэля.
– Мессир Медель‑Ан, имперский коммерсант и кузен покойного императора…
Ясные глаза, румяное лицо в обрамлении светлых шелковистых волос. Это был человек не старше тридцати лет, и, казалось, он чувствовал себя неловко. Он изобразил на лице неопределенную гримасу и торопливым жестом предложил эмиссару продолжить представление.
– Мессир Эшел‑Он, императорский опекун и член временного совета…
Последний снял свою шляпу и раскланялся, сощурив глаза.
– Мессир Сол‑Сим, уполномоченный Храма, командор имперских Грифонов…
Жрец отозвался на свое имя щелканьем клюва и взъерошил перья.
– Представители империи готовы точно определить условия вашей капитуляции, – продолжил эмиссар. – Она будет объявлена, добровольно или принудительно, с наступлением темноты. Если ворота этой Башни останутся на запоре, когда погаснет последний луч солнца, имперские власти оставляют за собой право использовать вооруженный отряд, чтобы захватить ее. Помимо этого, мы требуем, чтобы вы, Януэль, ответили за ваши преступления перед императорским двором и предстали перед судом за убийство императора». – Здесь эмиссар сделал паузу и опустил руку, державшую свиток. Лишь потрескивание свечей и шелест ткани нарушали тишину, пока он вновь не заговорил холодным голосом: – Делегация империи доказала свое великодушие, согласившись на встречу с вами. Она пошла на это, чтобы избежать кровопролития. Если вы будете упорствовать, империя докажет свою решимость.
Януэль расправил плечи.
– В чем состоят обвинения, выдвигаемые против гильдии? – спросил он.
Сол‑Сим сделал шаг вперед, положил руку на плечо говорившего эмиссара и взглядом попросил у своих спутников слова. Они молча согласились.
– Обвинения, Януэль? Меня удивляет, что мы должны вам о них напоминать. – Он повысил свой гнусавый голос, вибрирующий и поучающий: – Фениксийская лига виновна в пренебрежении к народу империи. По вашей вине тысячи граждан были истреблены и приговорены стать жертвами нападения Харонии, не имея права защищаться. Вы унижаете эту страну, которая умирает на ваших глазах. Сегодня уже не может быть и речи о том, чтобы оставить безнаказанным подобное равнодушие. Лиги, вашей лиги, Януэль, больше не существует. Отныне она принадлежит империи, которая желает получить право, простое право, защищать свои границы, без зазрения совести отдаваемые вашей лигой королевству мертвых. Вот обвинения, которые тяготеют над вами!
В какой‑то момент Януэль обвел взглядом обращенные к нему лица. Они отражали враждебность и недоверие, повсеместно поддерживаемое распространявшимися о нем слухами. В глазах имперского коммерсанта он также прочел страх. В стороне от других, стараясь держаться ближе к двери, этот человек следил за его реакцией, как если бы боялся, что с минуы на минуту его уничтожит пламя Феникса. Януэлю стало ясно, какова на самом деле та власть, которой он обладает. Его путешествие поразило умы и отныне внушало страх. Он не знал, смеяться ему над этим или плакать.
– Я не подпишу эту капитуляцию, – заявил он. – Как, впрочем, этого не сделает и никто другой. Если вы хотите осудить убийцу императора, тогда судите Желчь; субстанция, что воспламенила Феникса Истоков, точно так же запалит и ваших Грифонов! Вам нужен виновный? Обернитесь к вашим Хранителям, потребуйте от служителей культа, чтобы они извлекли альмандин, украшающий лоб каждого из них! Лишившись его, они умрут, вы это знаете не хуже меня… Ваш суд неправеден, эмиссары империи. Ваш виновный живет в каждом Хранителе от начала веков, с тех пор как Война Истоков породила королевство мертвых. Вот ваше судебное дело… и ваш виновный! Харония, которая опустошает ваши земли, ваши фермы, которая истребляет ваших людей, каждое утро сверкает, как одетое в траур солнце, во лбу ваших Грифонов. Убийца императора живет возле вас, и единственное имя ему: Желчь. И если сегодня вам понадобилось отыскать виновного, охотно представляю его вам. Он никогда не пытался спрятаться, он подобно гангрене расползается по Миропотоку и готов его разрушить.
Делегация империи была совершенно не подготовлена к тому, чтобы услышать от этого юноши такой чеканный, хлесткий ответ.
– Миропоток болен, Миропоток агонизирует, и вы хотите судить меня? – обратился к ним Януэль чистым голосом. – Откройте глаза, господа, и я открою свои. Фениксийцы допустили страшную ошибку, лишив каждого мужчину, женщину, ребенка или старика той битвы, которая могла бы быть последней. Мы намерены исправить эту ошибку, мы собираемся открыть двери наших Башен для того, чтобы выросла армия, воинство, которое не остановят никакие границы и которое будет сражаться до последнего вздоха, чтобы отбросить Харонию. – Януэль говорил от всего сердца, стремясь высказать только правду и раскрыться таким, каков он и был: фениксийцем и сыном своей матери. – Но все это не имеет значения. Волны возложили на меня обязанность спасти вас, нас спасти. Моя власть над Желчью – тяжелое бремя. Если я добьюсь ее укрощения, то смогу помочь возрождению Фениксов, чей пепел рекой окружает Харонию, и тогда королевство мертвых станет достоянием небытия. Но для этого я нуждаюсь в вас. Я хочу, чтобы вы передали в мое распоряжение ваши корабли, солдат и Хранителей, это поможет мне добраться до Каладрии, где белые монахи обогатят меня знаниями и позволят мне довести свой замысел до конца.
Он умолк, с трудом переводя дух. Остолбеневший от изумления, Сол‑Сим задавался вопросом, не спит ли он на мягких подушках в храме Альдаранша, опьяненный темным химерийским вином. Дерзость фениксийца была непостижима. Он по‑разному представлял себе эту встречу, будучи убежден, что Януэль Юпытается просто выиграть время и спасти свою жизнь. Но подобные претензии… Неудержимый хохот прорвался из его горла. Он попробовал было подумать о чем‑либо другом, но смех родился раньше Нервный, прерывистый и пронзительный, он прорвался с треском покореженного мельничного жернова.
Его спутники ждали, пока он овладеет собой, бросая смущенные взгляды в сторону фениксийца.
– Возьмите, наконец, себя в руки… – проворчал генерал, похлопывая Сол‑Сима по плечу.
Священнослужитель, с увлажненными глазами, невнятно пробормотал извинения, расправил плечи и обратился к Януэлю, гневно целясь в него указательным пальцем:
– Убийца! Вы… вы убили императора! Как… как вы смеете оскорблять нас подобным образом? Этой ночью ваша голова скатится с плахи, а вы требуете… вы хотите, чтобы империя пошла к вам в услужение? Это смешно и… настолько абсурдно! – прищелкнул он.
– Может быть, и нет, – сказал Эшел‑Он.
Во взгляде этого толстопузого коротышки Януэль не смог прочесть ничего, кроме любопытства. Любопытства напряженного и зоркого. В зале не было стульев, но имелась простенькая скамейка, на которую первым и уселся опекун, облегченно вздохнув.
Священнослужитель поднял брови.
– Вы собираетесь здесь остаться? – спросил он. – Выслушивать это сплошное вранье?
Опекун медленно снял свою шляпу и погладил пухленькой ручкой свой гладкий череп, где еще сохранялся пучок седеющих волос.
– Я располагаю временем, Сол‑Сим. Капитуляция станет фактом после захода солнца. А пока мне бы хотелось узнать как можно больше.
Медель‑Ан переминался с ноги на ногу, неуверенно оглядываясь. Он всегда как бы крался по жизни с болезненной осторожностью, и сейчас у него в голове была лишь одна мысль: поскорее покинуть душное помещение и оказаться как можно дальше от этого сомнительного подростка, который мог с минуты на минуту выпустить на свободу пламя Феникса. Не менее неприятен был ему и Сол‑Сим с его безумными захватническими идеями, но Медель‑Ан был готов присоединиться к его мнению. Чтобы выйти отсюда, следовало положить конец этим нелепым переговорам, подчеркнуть непримиримость, уже заявленную Сол‑Симом, и поскорее привести к покорности этих сумасшедших.
– Друзья мои, – примирительно начал он, – давайте действовать разумно… – Он повернулся к фениксийцу: – Мессир Януэль, не поймите нас превратно. Империя имеет в виду беспристрастный суд, и мне кажется, что сейчас неподходящий момент для каких‑либо категорических утверждений по поводу вашего дела. Присутствующие здесь эмиссары и я в первую очередь хорошо знаем, что видимость может быть обманчива и что придет время, когда мы в обстановке более благоприятной и… более спокойной проясним обстоятельства драмы. Выдвинутое против вас обвинение очень категорично, быть может даже бестактно, и я прошу вас принять наши извинения, если вы почувствовали себя уязвленным. Тем не менее я…
– Хватит! – обрезал его генерал Дан‑Хан.
Коммерсант вздрогнул и пробормотал еще несколько неразборчивых слов, которые генерал выразительно отмел резким жестом.
– Януэль, – заявил он, – я пришел за убийцей и ключами от этой Башни. Каков ваш ответ?
Фениксиец уселся на табуретку, положив ногу на ногу:
– Я предлагаю вам сделку.
– Я не торгуюсь с убийцами, – холодно парировал генерал.
– Вы меня выслушали, когда я утверждал, что уже не важно, кто я на самом деле?
– Кажется, да.
– Вы меня слушаете сейчас, когда я утверждаю, что избран Волнами, чтобы разрушить Харонию?
Дан‑Хан едва удержался, чтобы не улыбнуться:
– Я слышал, Януэль, но я вам не верю.
– Почему?
– Почему? – повторил он, нахмурившись.
– Генерал, – вмешался Сол‑Сим, – довольно с нас этого маскарада!
Он хлопнул в ладоши, подзывая улан, стоявших по обе стороны от дверей.
– Стража, хватайте его! – приказал он, указывая на Януэля величественным жестом.
Имперские уланы подались вперед.
– Не двигаться! – загремел генерал.
Они тотчас остановились и вернулись в положение «смирно».
Генерал повернулся к Сол‑Симу:
– Эти солдаты подчиняются только мне. Я составил акт о капитуляции и, следовательно, обязался дождаться захода солнца. – Он вновь повернулся к Януэлю, лишив Сол‑Сима возможности протестовать: – Слушайте меня внимательно. Я хочу услышать четкий ответ, фениксиец. Намерены ли вы отдать имперским властям ключи от этой Башни и сдаться в плен?
– Нет, – последовал спокойный ответ.
– Превосходно. В таком случае мы вернемся в сумерки.
– Не спешите, генерал, – удержал его Януэль. – Вы не выйдете отсюда прежде, чем я смогу…
– Прежде чем что, молодой человек? – прервал он его мощным голосом. – Вы осмелитесь приказывать мне?
Он остановился на полпути к выходу, обернувшись. Рядом с ним был Сол‑Сим, пытавшийся взять себя в руки, его ярость выдавало трепыхание перьев у него на шее. Коммерсант прятался за шеренгой улан, а Эшел‑Он безмятежно обмахивался своей шляпой. Он, казалось, не имел желания отправиться вслед за генералом и спокойно обратился к фениксийцу:
– Януэль, вы настаиваете на том, что вы посланы Волнами, не так ли?
– Это чистая правда.
– Допустим… но у вас есть доказательства?
– Вам нужны доказательства?
– Возможно… Позвольте мне вкратце изложить положение дел. Сегодня ночью один из ваших подмастерьев явился просить от вашего имени проведения… совета, назовем его так. На этом совете требовалось присутствие влиятельных лиц, уполномоченных на имперском уровне ответить на любые ваши заявления. Вы, конечно, понимаете, что для нас было неожиданностью узнать, что вы хотите предстать перед имперской делегацией, тогда как логика ситуаэтого не требует. Ситуация, согласитесь, очень проста. Вы убили императора и скрылись, найдя убежище здесь, у Мэтров Огня. После этого имели место весьма любопытные происшествия: этот Феникс – подозреваю, что именно ваш, – сражался на вершине Башни, стараясь отбросить Темную Тропу, распространявшую зловоние на весь квартал. Теперь я скажу вам все, что об этом думаю и что, по моему мнению, из этого следует. Я расположен выслушать вас, ибо я, в отличие от некоторых, не допускаю возможности умышленного убийства императора. Многие пожелали ограничиться фактами. Я же хочу вникнуть в них и узнать, почему вы его убили… Я также хочу понять, почему вы предпринимали самые рискованные действия, чтобы ускользнуть от имперских властей, а под конец нашли убежище здесь, в этой Башне, что неизбежно завело вас в ловушку. Вы же могли остаться в надежном укрытии или вообще исчезнуть! – Он с трудом распрямился и водрузил на голову свою шляпу. – Я не единственный, кто хотел бы понять, – продолжил он. – В империи поднимаются недоуменные вопросы, и они все множатся… Известно ли вам, что солдаты ходили в Башню Седении, чтобы выведать обо всем этом побольше? Вы очень скрытны, Януэль, и необходимо рассеять тени, которые вас окружают.
– Я дитя Волн, – вздохнул Януэль. – Они принесли себя в жертву и соединились в одном теле, в теле моей матери, чтобы дать жизнь человеку, который сумел бы укротить Желчь и держать ее в узде. Я родился на поле битвы и рос среди солдат, на дорогах войны. Харонцы выслеживали нас, пока наконец не настигли. Мне удалось скрыться в Седении, так я стал фениксиицем. Я ничего не знал о природе крови, которая течет в моих жилах, до того дня, когда император, остановив на мне свой выбор, призвал меня возродить его Феникса. Я оказался перед лицом одного из Хранителей Истоков, подобного тем, чей прах наполняет реку Пепла. Мои силы были разбужены – силы, о которых я не подозревал и которыми не умел управлять. Император мертв… Мое бегство преследовало одну‑единственную цель: повиновение своим, воссоединение с материнской лигой, где я оказался бы среди Мэтров Огня, которые одни способны были понять то, что случилось. Лишь они знали, что мне следовало делать…
– Почему же вы не рассказали нам все это прежде? – спросил Эшел‑Он, подходя ближе.
– Вы стали бы меня слушать? – возразил Януэль, глядя ему прямо в глаза. – Вам нужен был виновный. Вы осудили бы меня не рассуждая, просто чтобы удовлетворить гнев народа.
– Этот человек обладает святотатственной властью, – прошипел жрец. – Он должен быть передан в руки служителей священного культа и казнен…
Сол‑Сим напряженно восстанавливал в памяти речи Коорты, старой жрицы. Она сгорала от желания заполучить фениксийца, приблизиться к носителю этой могущественной власти и, безусловно, отыскать способ присвоить ее.
– Моя власть распространяется только на Феникса Истоков, – сказал ему Януэль.
Это чудесно, мой мальчик… – признал опекун. – По правде говоря, я только сейчас начинаю представлять себе открывающиеся возможности. И если вы по несчастью, сказали правду, мне страшно подумать чем может обернуться для империи ее вмешательство в это дело. Знаете ли, я любил императора и охотно предложил бы взамен его жизни свою в тот день, когда императора поглотило пламя Феникса. Однако… однако в данную минуту я испытываю странное чувство, – он посмотрел фениксийцу в глаза, – как если бы его смерть явилась жертвоприношением, как если бы именно этот великий монарх был предназначен для того, чтобы обнаружить исключительные возможности вашей власти.
Надолго установилась тишина. Стало слышно потрескивание фитиля, который затем угас. Януэль почувствовал, что генерал сверлит его своим стальным взглядом, и угадал замешательство коммерсанта, колеблющегося между утробным страхом и восхищением, которое внушили ему речи фениксийца.
– Человек воды и огня, – бормотал про себя Дан‑Хан. – Человек Волн и Феникса. Что за странный парадокс…
– Януэль, – вновь сказал Эшел‑Он, – если, вернее… что нам следует сделать в случае, если бы мы вынуждены были вам поверить?
– Империя должна помочь мне добраться до Каладрии, – ответил он.
– Те, кто правит страной, смогли бы понять это, но не народ…
– Я знаю, – подтвердил фениксиец. – И считаю бессмысленным сообщать всем, куда я иду и зачем.
– Вы предлагаете нам предать доверие народа? – холодно возразил опекун.
– Чтобы выиграть время, да. Или, может быть, сумели бы устроить спектакль с моей казнью? Это было бы хорошим средством успокоить народ… __ И обмануть Харонию, – добавил Эшел‑Он. – Ибо ей известно, что вы здесь, не правда ли?
– Да, Темной Тропе удалось проникнуть даже сюда, в этот зал. – Коммерсант инстинктивно сделал шаг назад.
– Инсценировка казни – это удачная мысль, – вмешался генерал.
Сол‑Сим приблизился к опекуну.
– Я надеюсь, – сказал он с угрозой в голосе, – вы сознаете, что делаете, мессир Эшел‑Он. В Храме узнают, что вы сторговались с этим убийцей. И никто, даже вы, генерал, – он бросил в его сторону колкий взгляд, – не сможет убедить меня, будто вы сегодня не действовали против интересов империи.
– Вы обвиняете меня в измене, жрец? – загремел генерал.
– Ничего подобного я не говорил. Я просто констатирую, и присутствующие здесь могут это засвидетельствовать, что вы несколько поспешно забываете об акте капитуляции, официально завизированном самыми высокопоставленными лицами империи.
– Я ни о чем пока не забыл, – резко вспылил генерал. – Ни об акте капитуляции, ни о ваших попытках превысить свою власть, отдавая приказы моим солдатам.
ЯнУэль тем временем спешил найти способ убедить эмиссаров, искал неопровержимое доказательство тому, что он действительно Сын Волны. Он все еще отказвался послать за Фарелем. Его совесть проджала настаивать, что он должен самостоятельно отыскать доводы, необходимые для благополучного завершения переговоров.
Доказательство…
В то время как генерал со священнослужителем в напряженном молчании мерили друг друга глазами, фениксиец обратился к своему сердцу и прислушался к спящему внутри Хранителю. Следовало ли ему искать у Феникса помощи? Мысль об этом показалась ему смешной. Что мог доказать огонь, о котором им уже было известно?
Между тем его мысли согрелись от контакта со спящим пламенем Феникса. Он задержался возле него на минуту, очарованный пульсирующим движением и живительным теплом. В его воображении разворачивалась сцена, она была неотчетлива, но мало‑помалу он начинал различать подробности, которых никогда не видел прежде. Обычно, если он обращался к своему сердцу, чтобы поговорить с Хранителем, он ощущал только некое излучающее присутствие. Сейчас он видел его, как будто это зрелище было частью его воспоминаний.
Видение принимало форму.
Под телом огненной птицы он увидел песок, потом, дальше, контуры скалистого берега. Он стоял у подножия темных и влажных скал, окружающих маленькую бухту, под небом, затянутым облаками. Он подумал о Харонии, но одновременно различил знакомые и почему‑то навевающие покой контуры маленького домика, прилепившегося к краю скалы. Он отдавал себе отчет, что это пытается материализоваться какое‑то воспоминание, что этот домик ищет дорогу по сердцу. Он сделал один шаг. Башня, Зал Собраний, эмиссары – все исчезло… Ощущалось лишь поскрипывание песка под ногами, и был виден голубоватый свет в окнах домика. Обернувшись, он увидел слева от себя волнующееся море, грозные волны которого умирали, разбиваясь о берег. Феникс недвижно лежал на песке. Его грудь ритмично вздымалась, выбрасывая маленькие языки пламени. Януэль подошел к нему, но в последний миг отпрянул, испуганный жаром, который исходил от него. Казалось, горячим стал сам воздух вокруг птицы, и юноша обогнул Феникса, чтобы выйти к дому. Он шел медленно, увязая в песке, и по мере приближения до него донеслись отзвуки женского голоса. Он бросился к дому бегом и застыл на пороге, прерывисто дыша.
В домике была всего одна комната. В середине ее возвышалось большое кресло светлого дерева, и в нем сидела женщина.
Его мать.
Он хотел броситься к ней, но удержался, окаменев при мысли, что видение может исчезнуть, если он сделает лишнее движение. Она была не одна. На руках у нее спал ребенок четырех или пяти лет, и она слегка поглаживала рукой его лобик. – Мама… – пробормотал Януэль.
Она его не услышала. Фениксиец увидел позади нее языки бледно‑голубого пламени, затоплявшего комнату колышущимся сиянием цвета морской волны.
– Мама, – повторил он громче.
Он понял, что она его не видит, что он для нее не существует… Он подошел к ней близко и попытался дотронуться до нее, но его рука прошла сквозь пустоту.
– Мама… – взмолился он.
Но она смотрела только на спящего ребенка. Яну‑эль наклонился, и у него вырвался хриплый крик.
Лицо… это было его лицо.
Веки ребенка дрогнули, и он раскрыл глаза. Их взгляды встретились, и внезапно Януэль ощутил в сокровенной глубине своей души боль, обжигающую огнем. Он взвыл, его мускулы поразил столбняк, и он почувствовал, что падает в черную ледяную воду. Он завыл еще неистовей, начал отбиваться, но от этого погрузился еще глубже. Он употребил на борьбу всю энергию отчаяния, но все было напрасно. Липкая влага затопила его рот, просочилась между губ… Он закрыл глаза, уже понимая, что его уносит смерть.
Боль исчезла в тот самый миг, когда он смирился со смертью, увиденной в глазах ребенка. Ему вдруг показалось, что его тело стало значительно легче. С его лба убирала пряди волос любящая нежная рука. Он вновь открыл глаза и увидел склоненное над ним лицо матери.
– Тебе приснился страшный сон? – прошептала она.
– Да…
Он сознавал, что живет в теле ребенка, что он воссоединился со своим собственным телом, бывшим в тот момент на шестом году жизни. Но сон или что‑то другое мешало ему это проверить. Он сознавал себя просто наблюдателем, хотя испытывал при этом самые различные ощущения.
Ребенок плакал. Снаружи море выбрасывало на прибрежный песок тела матросов, это были многочисленные жертвы разыгравшейся бури. На заре мать отвела его туда, чтобы он их увидел, коснулся и смог почувствовать, как требует Харония причитающееся. Он знал, что его мать видела в этом испытание, которое следовало выдержать, чтобы она могла им гордиться, и он послушно прикладывал свою ладонь к мягкой и холодной плоти моряков. Он не мог удержать слез, почувствовав, как невидимый щуп королевства мертвых роется в душах моряков, настигая и давя саму сущность жизни, обрывая тонкую нить, которая еще соединяет их с этим миром.
Несмотря на то что это открывалось ему, когда все уже было кончено, его рыдания лишали Харонию ее зловещего пиршества. Сыну Волны было доступно вырвать у трупов вещество их жизни и оплакать его прежде, чем оно соединится с землей для того, чтобы питать Миропоток. Это магическое усилие оставляло его обескровленным, с бледными губами и помутневшими глазами. Но победа оставалась за ним, и, когда мать несла его обратно в дом на руках, он отдавал себе отчет в том, что познал цену жизни.
Януэль вновь почувствовал ту же боль, которая охватила его при встрече со взглядом ребенка. Ноги его подкосились, и он упал на колени. В мгновение, равное вспышке молнии, он понял, что только что вновь пережил главное испытание своего детства, воспоминание о котором со смертью матери было погребено на самом дне его души.
Стоя на коленях, но в полном сознании, он поднял глаза. Генерал, с землистым лицом, лежал на скамье рядом с ним – Эшел‑Он, покусывая губы, теребил поля своей шляпы. Позади него вытирал платком свои мокрые глаза коммерсант. Что до Сол‑Сима, этот не шелохнулся, только выражение его лица изменилось. В нем отражался невыразимый и сокрушительный ужас, как если бы этот человек только что увидел картину своей собственной смерти.
Взгляд фениксийца переместился вниз, в то место куда упирались его руки. Он заметил, что кулаки его сжаты и фаланги пальцев побелели от напряжения. Он выпрямился и медленно раскрыл ладони. Живые жемчужины.
Четыре маленькие жемчужины необыкновенной чистоты и с оттенком такой сияющей голубизны, что он вынужден был отвернуться и вновь сомкнуть пальцы, чтобы слегка рассеять их блеск. Ему была известна бесценная природа этих сокровищ. Он также знал об их предназначении и знал, что может их разрушить…
Его мать когда‑то объяснила ему, что так же, как Желчь украшает лбы Хранителей, эликсир жизни светится в сердцах людей. Наследственный дар Волн присутствует в каждом человеке в виде жемчужины, и Януэль может распорядиться ею, как ему заблагорассудится.
Эти жемчужины он похитил из их сердец и теперь держал на своей ладони. В его власти было их раздавить или вернуть владельцам. Он пока не знал, что ощущают эти четыре человека, но догадывался, что, лишенные своих бесценных сокровищ, они уже ничем не связаны с Миропотоком. Их тела еще жили, но души, подвешенные, подобно маятнику, в пустоте, уже колебались между миром мертвых и миром живых. Перед Януэлем предстала беспредельность его власти, и он пока отказывался в нее поверить. Он взглянул на жемчужины и понял, что у него никогда не было намерения их уничтожить. Он осторожно разжал кулак и протянул руку к эмиссарам.
Они встрепенулись, по‑прежнему с отсутствующим выражением в глазах, и зашатались. Коммерсант без сознания упал на руки одному из улан, генерал и опекун пытались поддержать друг друга, а жрец прислонился к стене, бормоча что‑то неразборчивое.
– Вот вам доказательство, – тихо сказал Януэль.
Он был на исходе сил, и нервы его были обнажены.
Эшел‑Он постепенно приходил в себя. Он успел осознать, что рука Януэля погрузилась в его сердце, чтобы вырвать из него жизнь… Ему никогда не случалось переживать подобных ощущений, столь молниеносно обжигающих и болезненных. Все, что он чувствовал, за что боролся, внезапно пропало, выхваченное рукой фениксийца. Он ощутил, как границы этого мира заколебались и смешались в тумане, на секунду приоткрыв ему горизонт, очерченный мрачным побережьем.
Река Пепла.
Его душа блуждала вдоль зловещей границы, не решаясь ее пересечь. Он был не в состоянии бороться против этой силы притяжения и противостоять гипнотическому шепоту, который поднимался над мрачными крышами, видневшимися вдали. Януэль мог бы простым нажатием сообщить его душе направление полета, необходимое для того, чтобы пересечь реку. Эта перспектива наводила ужас на эмиссара. И когда фениксиец протянул к ним руки, Эшел‑Он почувствовал, как его душа отступила от берегов реки и, повернувшись, устремилась назад, чтобы возвратиться на свое место – в Миропоток и в собственное тело.
Положив руку на плечо генерала, он откашлялся и провозгласил:
– Я доверяю вам, Януэль. Я сделаю все, что в моей власти, чтобы помочь вам.
Мертвенно‑бледный генерал Дан‑Хан, командующий легионами Скорпиона, кивнул. Он силился забыть только что пережитое и ни о чем уже не мечтал, кроме как утопить это переживание в химерийском вине.
– Я тоже, – присоединил свой слабый голос коммерсант. – Мое доверие целиком и полностью…
Сол‑Сим застыл в неподвижности. Он испытал звериный ужас, его душа наткнулась на самые глубинные свои страхи. Со спазмом в горле он думал о своих победах, об империи Грифонов, которую он мечтал увидеть воцарившейся над Миропотоком. До этой минуты ничто не могло бы заставить его расстаться со своей мечтой, ничто, даже видение смерти, не вынудило бы его от нее отказаться. Но не смерть ему показал фениксиец, а ее королевство. Мрачное и суровое пространство, цитадель Желчи… Жрец в болезненном напряжении почувствовал, как дает трещину его воля и первобытные страхи берут верх над его обетом. Ему захотелось поверить, что он действует осторожно, выигрывает время я предоставляет Януэлю всего лишь отсрочку… Но Волна, в своем самом совершенном проявлении, затопила его сердце.
То, что было смыслом его жизни, потеряло опору. Энергия, с которой он лелеял замысел империи без границ, вдруг показалась ему слепой и напрасной. Его плечи ссутулились, взгляд померк. С самого первого дня он искал цель, достойную его устремлений. Ему верилось тогда, что его имперские видения послужат также утолению жажды, что они станут смыслом жизни. Его охватило странное чувство, будто он предан своими собственными мечтами, будто он долго служил господину, не достойному тех жертв, на которые шли ради него. Жрец вспомнил свое бдение у изголовья отца, истерзанного мутацией после долгого вершения судьбами Храма. Тогда ему хотелось походить на этого достойного восхищения человека, хотелось доказать ему, что он также способен стать опорой империи. Он почитал его как духовного учителя, незримого наставника… А не могло ли так быть, что он все эти годы ожидал признания от умершего, что выдумал себе наставника за неимением отца? Оборотившись к прошлому и обнаружив там свой долгий путь по следам усопшего, он задрожал. Наставник.
Тот, кого он искал всю жизнь, смотрел на него сейчас со смесью сострадания и опаски. Помимо своих необычайных возможностей и даже своих истоков фениксиец предлагал ему цель, достойную заполнить пустоту, оставленную его отцом.
Установка этой цели была пока еще смутной, но Сол‑Сим знал, что будет служить этому человеку так же ревностно, как он служил империи. В данную минуту он был согласен временно отказаться от клятвы, которую он нацарапал у подножия имперской крепости.
Он посвятит Януэлю свою жизнь, но, когда придет время, он убьет его.
– Я тоже вам верю, – прошептал священнослужитель.

Януэль облегченно вздохнул, даже не пытаясь это скрыть. Переговоры, встреча с матерью и демонстрация данной ему Волнами власти лишили его сил. У него больше не было желания убеждать или доказывать. Он мечтал лишь о горячей ванне, удобной постели и сне без сновидений.
Эмиссары, со все еще влажными глазами, подошли и окружили его. Януэль, пригладив рукой волосы, объявил:
– С зтой минуты двери лиги открыты для всех. Задачей каждого подмастерья станет помощь в работе кузнецам и предоставление возможности всем, кто сделает заказ, носить оружие, закаленное в пламени возрождающихся Фениксов. Если империя попробует присвоить это оружие, подмастерья остановят работу и Фениксы не освятят более ни одного меча. Если вы попытаетесь подчинить себе лигу, вы ее потеряете. Что же касается меня, я должен отправиться в Каладрию. Мог бы я полететь на Грифоне?
– Это невозможно, – не раздумывая, ответил жрец. – Грифонам не под силу ни преодолеть Эбеновое море, ни пролететь над Землей Василисков.
Эмиссары согласились с мнением командора.
– Но почему же?
– Там бушуют опасные ураганные ветры. Ни одному из Грифонов ни разу не удавалось сквозь них прорваться. Что до Земли Василисков, то просто немыслимо отважиться подняться над ее лесами. Такая попытка также уже предпринималась. Безуспешно.
– Он прав, – подтвердил Эшел‑Он. – Одни лишь жители Тараска могут беспрепятственно пересечь Эбеновое море. И только Тараски способны обогнуть Долины Пегасов и выйти к берегам Каладрии.
Януэль представил себе величественные контуры города Тарасков, увиденного мельком с побережья в Альдаранше. Внезапно он уловил отдаленный шум, исходящий из глубин Башни. Он прислушался, но больше ничего не услышал и вновь обратился к эмиссарам:
– Но так я рискую потратить слишком много времени.
– Мне как‑то случилось совершить это путешествие, – вмешался генерал. – Оно не займет более десяти дней.
– Всего десять дней?
– Да, Тараски плывут быстрее, чем наши лучшие корабли, – сказал он с оттенком уважения в голосе.
– Намного быстрее, – подхватил коммерсант. – Торговцы, заключающие договоры с Каладрией, всегда используют Тарасков, чтобы доставить свой товар. Могу заверить вас, что это единственное средство или, по крайней мере, самое надежное.
– Очень хорошо, – согласился Януэль. – Похоже, у меня нет другого выхода. Завтра я отправлюсь в путь.
– Мы собираемся объявить о вашей поимке и вашей… предстоящей казни, – с улыбкой сообщил Зшел‑Он, на его прежде румяное лицо понемногу возвращались краски. Он надел шляпу и обернулся к Дан‑Хану: – Генерал, не могли бы вы нам одолжить несколько человек из вашего легиона для постановки этого маленького спектакля?
Последний выразил согласие одним движением век и прошептал так, чтобы его не услышали уланы:
– Я прослежу также за тем, чтобы они, – он указал в их сторону подбородком, – не имели возможности много болтать. Думаю, достаточно будет марш‑броска к химерийским границам.
– Вот как я это себе представляю, – сказал опекун. – Мы объявляем о вашей капитуляции, а также о добровольном подчинении лиги властям. Это должно будет улучшить настроение наших граждан. А завтра вы прибудете в порт. Я сам пойду договариваться с уроженцами Тараска, чтобы ваше отплытие произошло в полной секретности.
– Я обеспечу вам проход по водосточным тоннелям в сопровождении солдат легиона, – добавил генерал.
Януэль повернулся к Сол‑Симу:
– А служители священного культа?
– Они будут удовлетворены предоставлением помощи лигой.
– Вы не поняли моего вопроса. Намерены ли вы предупредить верховных жрецов?
– Почему… почему бы мне этого не сделать? – насторожился он.
– Они все равно будут в курсе, – ледяным тоном заявил генерал. – От них ничто не ускользает.
– В таком случае расскажите им все, но постарайтесь добиться, чтобы они ничего не предпринимали, – сказал Януэль.
– Во всяком случае, – счел нужным заметить Сол‑Сим, – даже если бы они попытались, у них нет средств до вас добраться. По крайней мере с помощью Грифонов.
– Что вы хотите этим сказать?
– Хранители проявляют необычайную сдержанность, – доверительно сообщил жрец, почти беззвучно шевеля губами.
В эту минуту он выдавал тайну, которая могла ему стоить отлучения.
Священноначалие весьма остерегалось поднять тревогу среди высших имперских сановников по поводу эмоционального состояния Грифонов и их странной позиции в отношении фениксийца. Хотя они и согласились сразиться с Драконом, это отнюдь не означало, что они в точности исполнили приказание служителей священного культа. Многие жрецы жаловались на небывалую прежде замкнутость Хранителей, на отсутствие у них желания, а порою даже на их категорический отказ вести воздушное патрулирование и помогать имперским отрядам в разведке. Было очевидно, что Грифоны не желают выступать против фениксийца или чем‑либо способствовать его поимке. Сол‑Сим вспомнил о том, что произошло в имперской крепости, и о старом Грифоне, которого он приговорил к верной смерти, направив его на Феникса, пытавшегося скрыться вместе с Януэлем. Этот эпизод вызвал глубокий резонанс в империи. Представителям Храма пришлось оправдываться в связи с необычным поведением Хранителей.
– Грифоны, – поспешил он уточнить, увидев, как ахмурился фениксиец, – они как будто хотят вас… защитить. Или, как минимум, устраниться от причинения вам зла. Нельзя сказать, чтобы они вам помогли… определенным образом, но… Как бы вам объяснить?
– Быть может, они боятся моей власти над Желчью? – подсказал Януэль.
– Боятся? – воскликнул жрец с невеселым смешком. – Нет, ими движет не страх. Здесь нечто другое…
Януэль не ответил. Ему вспомнилось, как учитель Фарель рассказывал ему в Алой башне Седении историю Миропотока. Во времена Истоков на огромных территориях, где еще не ступала нога человека, животные утоляли жажду в ручьях Волны. Это наложило свою печать на судьбы Миропотока и стало для этих живых существ, давших жизнь Хранителям, источником странных магических превращений. Не означало ли это, что каждый Грифон чувствовал сегодня почти сыновнюю связь между собой и первобытными ручьями? Что все они угадывали природу крови, которая течет в его жилах, и поэтому решили не становиться на его пути?
Он впился глазами в Дан‑Хана:
– Генерал, я заинтересован также в том, чтобы вы освободили Шенду и прекратили всякое расследование в отношении Чана.
– Чана?
– Трактирщик из Альгедианы, – подсказал ему Эшел‑Он.
– Ах да, Чан! Ну хорошо, – сказал он, поджав губы, – я могу кое‑что для него сделать. Да, это вполне возможно.
– А Шенда?
Генерал вопросительно взглянул на своих спутников, явно смущенный этим требованием.
– Но послушайте, – мрачно произнес он, – она была передана ордену Льва… Я ничего не могу предпринять.
– Ничего? – вскричал Януэль. – Без нее я не тронусь с места. Прикажите ее освободить!
– Однако он прав, – вставил опекун. – Орден Льва заполучил Шенду. Мы не можем вмешиваться. Я очень сожалею.
– Напрасно! – раздался голос драконийки. Януэль остолбенел от неожиданности.
Она стояла здесь вместе с Чаном, забросив руку ему на плечо, а солдаты пиками удерживали их на почтительном расстоянии.
– Невероятно… – сквозь зубы процедил генерал.
– Пропустите их, – распорядился Эшел‑Он.
С озорной улыбкой, несмотря на усталость и боль, искажавшую ее черты, драконийка пересекла разделявшее их пространство и бросилась к нему в объятия.
– Шенда… – прошептал Януэль, зарываясь лицом в копну ее черных волос.
Ее запах, приникшая к нему грудь, подбородок, уткнувшийся в его плечо… Он закрыл глаза, чтобы продлить эту минуту блаженства.
– Извини, – шепнула она ему на ухо, – пришлось пройти через водостоки.
Он улыбнулся. Потом ощутил пальцами длинные Шрамы на ее груди.
– Они пытали тебя.
Да, – сказала она, оторвавшись от впадинки на его плече.
Ее фиолетовые глаза по‑прежнему излучали чарующую чувственность, хотя в их глубине он различал полярный отблеск, холодный немой огонек.
Он взял ее за плечи и чуть отстранил от себя чтобы рассмотреть. Туника, разорванная в нескольких местах, открывала взгляду округлости ее грудей и изгибы длинных ног, ее перламутровая кожа была покрыта пятнами засохшей крови. Шенда была вся в грязи, от нее скверно пахло, но никогда еще она не была столь желанна. Януэль не выказал своего чувства, понимая, что время для этого еще не пришло, и взглянул на Чана.
Черный Лучник сбрил свои длинные золотистые волосы, на его лице тоже читалось изнеможение. Тем не менее он казался помолодевшим лет на десять. Януэль еще не знал обстоятельств, при которых он нашел драконийку, но эта экспедиция, бесспорно, изменила его. Черты лица его заострились, а в ореховых глазах сверкало отчаянное желание не упустить шанс, который ему предоставили Шенда и Януэль.
– Он спас мне жизнь, – сказала драконийка, встав рядом с другом. – Этот старый змей сумел проскользнуть в крепость Льва! – воскликнула она, подтолкнув его вперед.
– Спасибо, Чан, – сказал Януэль. – Спасибо…
– Поверь мне, прогулка была далеко не безмятежной.
– Дай же мне обнять тебя, тупица!
Даже если рано или поздно между ними должна была встать Шенда, объятие стало итогом их дружбы: Януэль восхищался мужеством Черного Лучника, в то время как последний чувствовал себя навеки в долгу перед Януэлем за свое возрождение.
Расставшись с друзьями, Януэль довел до конца переговоры с имперскими представителями. Генерал отпустил своих улан, и фениксиец сам проводил четырех эмиссаров до нижнего этажа, где они обсудили последние детали плана действий на предстоящие дни.
Каждый стремился поскорее вернуться в свою штаб‑квартиру, чтобы принять меры, необходимые для благополучной отправки Януэля в город Тараска. Коммерсант заверил фениксийца, что он уладит все необходимые для путешествия формальности. Генерал, со своей стороны, должен был прийти за Януэлем в Башню с доверенными легионерами, которые тайно выведут его по сточным каналам в порт. Оттуда личный корабль Эшел‑Она доставит его к Тараску. Опекун упомянул также о мнимой казни фениксийца. Для сохранения тайны необходима была еще и уверенность в том, что никто из подмастерьев не проговорится. После некоторых колебаний все пришли к заключению, что самое простое – отказаться °т сложной постановки казни и распустить слухи о внезапной смерти фениксийца в присутствии делегации. Можно было бы все объяснить его безумной, отчаянной попыткой взять эмиссаров в заложники, чтобы обеспечить себе побег. И якобы в этой неразберихе Дан‑Хан сам убил фениксийца. Под конец генерал предложил передать здание материнской лиги в ведение легиона, чтобы никто не смог безнаказанно учинить дознание о внезапном исчезновении Януэля.
Они закончили это тайное совещание в тишине проникнутой значительностью происходящего. Грифийский жрец вышел последним, с неожиданной энергией пожав избраннику руку. Януэль склонил перед ним голову в полной уверенности, что может ему доверять. Только внезапная вспышка Феникса, казалось, говорила об обратном. Рукопожатие Сол‑Сима спровоцировало странную реакцию Хранителя – это был гнев, который на мгновение буквально оглушил его хозяина. Священнослужитель, ничего не заметив, удалился вслед за своими спутниками.

ГЛАВА 11

Отряд остановился у «Черного Вепря», чтобы укрыться от потоков воды, которые обрушились на окрестности. Приведенные под командованием капитана Логорна, офицера имперской армии, солдаты с оглушительным гамом завладели общей комнатой. Однако жена хозяина обрадовалась появлению этих двадцати промокших и изголодавшихся молодцов. Домана, приняв и накормив такую компанию, считала, что день прошел удачно.
Она рассадила солдат вокруг больших дубовых столов, стоявших в общей комнате, и отослала своих двух дочек на кухню поддерживать огонь и подготовить котлы. Поглядев на следы, оставленные грязными солдатскими ботинками, она вспомнила, что ее муж в это самое время занят чисткой конюшни. Она вздохнула и подошла к капитану, уже усевшемуся за столом.
– Добро пожаловать, мессир! – сказала она, вытирая перед ним стол краем своего передника.
– Приветствую, сударыня. Пива моим ребятам.
Один бочонок – и ни каплей больше. А также позаботься о том, чтобы лошади были накормлены. Мы с рассвета в пути.
– Вы идете в Альдаранш?
– Да. Все этот Януэль. Нас сотнями отправляли в дозор. Из‑за проклятого убийцы у нас ни дня передышки!
– Говорят, он укрылся у фениксийцев?
– Так и есть. Ума не приложу, как он мог проскользнуть сквозь оцепление. Но вот забрался‑таки к этим бесам в красных блузах…
Домана молча кивнула. Капитан почесал свою густую, еще влажную бороду:
– Мои люди измучены, сударыня. Я хочу, чтобы их как следует накормили. Я заплачу, сколько понадобится, но это должен быть незабываемый обед! Уже больше недели прошло, с тех пор как мы обедали под крышей.
– Я приготовлю рагу из зайца, подойдет?
– Будет отлично, если его хватит на всех.
– Всем хватит, – пообещала она, широко улыбнувшись.
– Превосходно! – Он хлопнул ладонями по краю стола и громко крикнул: – Солдаты, пиво и рагу из зайца для каждого!
Это краткое сообщение было встречено радостными восклицаниями. Капитан подмигнул Домане и заключил:
– Ну же, поспеши. Их мучит жажда, и они хотят есть.
Она ответила поклоном и поспешила к своим дочкам на кухню. Своей младшей, малышке Мейе, тринадцатилетие которой собирались отпраздновать через два дня, она велела сбегать в погреб за бочонком пива.
Старшая, которую звали Лоной, уже начала выкладывать на сковородку куски зайчатины.
– Ты не забыла про вино? – спросила мать.
– Нет, мама. Я только что поставила его. Мейя скоро вернулась с бочонком и, запыхавшись, опустила его на пол.
– Это еще что такое! – заворчала мать, снимая паутину из ее длинных кудрей. – Поди обслужи этих господ и… нет, постой. Сперва сбегай к отцу. Нужно поставить лошадей в стойла. Скажи ему, чтобы был порасторопнее, он мне вот‑вот понадобится здесь. Ну, мигом!
Мейя тотчас повиновалась и выскочила в дверь, ведущую на задний двор харчевни.

Домана разводила специи в миске с бульоном, когда обратила внимание на тишину, воцарившуюся в общей комнате. Она вытерла руки передником и обернулась к Лоне:
– Что там стряслось?
Старшая дочь пожала плечами, отведя в сторону глаза, покрасневшие от лука, который она старательно нарезала кольцами.
– Все же это странно.
Домана подошла к двери, отделявшей кухонные помещения от общей комнаты, приоткрыла ее и выглянула.
Ее муж стоял на пороге, обнимая за плечи Мейю. Едва взглянув на следовавших за ним четырех типов, Домана почуяла неладное. Солдаты тоже рассматривали вновь прибывших в напряженном молчании. Она решила выйти навстречу мужу и волевым шагом пересекла общую комнату, наполненную едким дымом трубок. На полпути она мельком взглянула на капитана. Он небрежно поглаживал свою бороду, впившись глазами в посетителей и положив левую руку на гарду зфеса своей шпаги. Повисло почти осязаемая напряженность.
Уловив запах гнили, которым пахнуло от пришельцев, она изобразила суровую гримасу на своем лице, хотя и поклялась еще десять лет тому назад сохранять в присутствии посетителей приветливую улыбку, что бы ни происходило. Остановившись перед своим мужем, она воскликнула:
– Алдорн, что ты стач здесь как вкопанный?
Она не знала, как ей ко всему этому отнестись, и предпочитала придерживаться только того, что видит глазами. Несмотря на их наряды и внушающее тревогу обличье, эти посетители были скорее всего бродячими артистами, смущенными и оробевшими при виде солдат. По крайней мере, это единственное, что пришло ей в голову. Эти сизые губы и синеватый цвет лиц были, вероятно, результатом безвкусно наложенного грима, а запах – следствием долгого пути и невозможности помыться. Почти успокоившись, она подумала о верхних комнатах, которые можно будет сдать на ночь, не считая горячей воды, за которую она легко могла бы потребовать на две или три монеты больше. Впрочем, один штрих поколебал ее уверенность. Грим не мог долго сохраняться под дождем, а этот тип, грузный и отталкивающий, вымок с ног до головы. Она внимательно рассмотрела его жирное лицо и усеивавшие его грудь гвозди и почувствовала, как учащенно забилось ее сердце.
– Эти… эти люди голодны, дорогая, – выдавил из себя ее муж, подталкивая вперед Мейю.
Любое выражение лица Алдорна было ей хорошо знакомо, и гримаса, которую он пытался выдать за приветливую улыбку, заставила ее замолчать. Он был охвачен страхом – он, не боявшийся никого, кроме Хранителей, – и это открытие ее потрясло. Смешавшись, она взяла Мейю за руку и собралась увести ее в кухню.
Капитан Логорн им помешал. Когда они проходили мимо него, он вытянул ногу, загородив проход, и поднял глаза на Доману:
– Кто они, сударыня? Я чую их отсюда, и мне не нравится эта вонь.
– Я не могу их прогнать, мессир, – неуверенно запротестовала она.
Капитан фыркнул и обвел глазами комнату. Инстинкт никогда не обманывал его, и даже если бы ему еще не случалось видеть, как выглядит Темная Тропа, он почти не усомнился бы в том, что в эту харчевню только что вошли четверо харонцев. Такая вероятность повергла его в ужас, но он здесь представлял имперскую власть. Он уже побывал там, где отбивали атаки Темных Троп, и знал, с какой свирепостью харонцы обычно набрасываются на Миротготок, поэтому никак не мог совместить воспоминание об этом со столь обычным поведением посетителей, которые молча и терпеливо стояли за спиной хозяина харчевни. Тем не менее этот запах, который абсолютно ни с чем нельзя было спутать, и панический страх хозяина, который безуспешно пытался делать вид, что ничего не происходит, явно бросались в глаза.
Капитан медленно поднялся и мягко отстранил хозяйку с дочерью. За ним следили глаза солдат, и, веря в безошибочность своей интуиции, он счел своим долгом показать им пример. Сжав зубы и положив руку на эфес шпаги, он подошел к хозяину харчевни.
Зименц мучительно и напряженно вглядывался в девочку. Едва покинув берег реки Пепла в свите властителя Арнхема, он в тот же миг учуял в струе заданного им направления Темной Тропы присутствие души в ее нетронутой чистоте. Василиск понадеялся, что он утолит свою жажду душой человека по имени Алдорн, но не нашел в ней ничего, кроме простых, строгих и печальных правил. Зато душа девочки сияла в этой комнате, как солнце, как бесценное сокровище, которое он грезил когда‑нибудь обрести. Околдованный и утративший самообладание, он зашевелил губами и услышал, как они шепчут:
– Я голоден…
– О нет, пожалуйста… – взмолился ликорниец с ожесточением в голосе.
Капитан, которого от хозяина отделяло уже не больше локтя, жестко задал ему вопрос:
– Сударь, вы намерены впустить этих людей? Опустошенный василиском, Алдорн увидел, как шевелятся губы капитана, но не услышал ни единого слова.

Жаэль нервничала от нетерпения. Никакая сила, даже Арнхем, не смогла бы вынудить ее пойти на конфликт с василиском, но ситуация всерьез начинала выходить из‑под их контроля. Того и гляди, этот слишком любопытный капитан толкнет их на самое худшее, тогда как король категорически требовал от них максимальной сдержанности. Она прокляла судьбу, которая свела ее некогда с Януэлем и сегодня требовала от нее отыскать его, чтобы убить. Она хранила приятное воспоминание о ребенке и в особенности о его матери, промышлявшей любовью на полях сражений. Пегасинка проводила долгие часы подле этой женщины. Она делила с ней кров и какое‑то время даже подумывала оставить службу наемницы и жить рядом с ней. Это время казалось ей таким далеким… Она взглянула на Зименца и поняла, что ничем не удастся отвлечь его от этой девочки, даже обещанием вернуться сюда, как только настанет ночь. Все это не понравилось бы властителю Арнхему, а она опасалась вызвать гнев столь могущественного человека.
– Ну ладно, – сдалась она. – Придется перейти к делу.
Отведя руку назад, она выхватила из‑за спины арбалет, сверкающий изумрудным блеском. Довольно долго она предпочитала ему лук, но со временем позволила себе соблазниться этим более действенным и мощным оружием.
Ее поступок исторг зловещий смешок из Кованого.
– Ого, здорово сказано, Жаэль.
Она бросила в его сторону презрительный взгляд.
– Я вас умоляю! – воскликнул Афран, воздев руки к небесам. – Отдаете ли вы себе отчет?.. Признаюсь весьма чистосердечно, что у меня поистине, ну в самом деле, знаете ли, такое ощущение, будто я один хочу соблюсти приличия в этом мерзком притоне…
Тем не менее он обнажил свою шпагу – длинное тонкое лезвие, – чтобы приветствовать ею солдат, огорошенных изяществом его поклона. Капитан Логорн отступил на три шага еще в тот момент, когда пегасинка вооружилась арбалетом. То же самое он сделал при виде ликорнийца, обнажившего шпагу. Солдаты ожидали теперь только его приказа. Все поднялись, готовые схватиться за оружие.
– Сударь, отойдите в сторону, – сказал он хозяину, заботясь о его безопасности.
Алдорн никак не отреагировал, и капитан повторил настоятельно:
– Сударь, идите же…
Потеряв терпение, Жаэль скользнула за спину хозяина харчевни.
– А ну сгинь, – прошипела она, поджав губы. Стрела с неслыханной силой пронзила насквозь спину Алдориа. Тридцать дюймов металла без труда вошли в кожу, стерли ребро, срикошетили в кишечник и, разорвав его, вырвались на высоте пупка в брызгах крови и осколках костей. Частично утратив скорость, стрела продолжила, однако, свой путь и с резким стуком воткнулась в ножку табурета. Отброшенный вперед силой удара, Алдорн, спотыкаясь, долетел до капитана и упал ему на руки под разорвавшие тишину вопли Доманы.
– Назад пути нет, – крикнула Жаэль, обернувшись к своим спутникам. – Оставьте в живых девчонку, всех остальных убейте.
Кованый с ликорнийцем кивнули в знак согласия и бросились на солдат. Их капитан удерживал за подмышки тело трактирщика. Алдорн, сотрясаемый судорогами, агонизировал, на его губах выступила розоватая слюна, и одновременно его кишки медленно вываливались на пол с липким шорохом. Стараясь подавить позыв к рвоте, Логорн в свою очередь заорал:
– Это харонцы! Оружие наголо!
Солдаты империи обнажили свои шпаги, не дожидаясь его приказа. Потрясенные гибелью хозяина харчевни, они вскочили из‑за столов и отшвырнули скамьи и табуретки. Кованый взлетел на стол с неожиданным проворством. Дерево застонало под его тяжестью, однако выдержало. Двое солдат стояли по обе стороны от него. Дубина, сжимаемая его правой рукой, немедленно пришла в широкое круговое движение и с треском врезалась в них. Железный наконечник ударил их по вискам, не оставив им ни малейшего шанса выжить. С раздробленными черепами, они рухнули на пол раньше, чем успели поднять свои шпаги. Кованый с легкостью сделал полуоборот, перехватив другой рукой дубину, которая с той же силой завершала свое вращение по другую сторону стола. Стоявшие там двое людей, обманутые кажущейся тяжеловесностью харонца, не рассчитывали на такую резвость. Их шпаги взметнулись в патетическом порыве, чтобы отразить бешеный удар дубины, но им удалось лишь чуть‑чуть сбить ее с первоначальной траектории. Она не достала до черепов, но захватила их шеи и разворотила им шейные позвонки. Оба осели на пол в тот миг, когда Кованый уже запрыгивал на другой стол.
Ликорниец, со своей стороны, быстро оценил обстановку. Молодые люди, в большинстве своем волонтеры, без особого боевого опыта, усталые и в состоянии шока. Ветераны на их месте поспешили бы отшвырнуть столы, чтобы извлечь максимальную выгоду из своего численного превосходства. Они же, эти бедные мальчишки, пользовались ими как прикрытием, очевидно не слишком торопясь вступить в бой. Впрочем, он отнюдь не имел привычки недооценивать своих противников и сразу увидел опасность со стороны двух лучников, которые воспользовались мгновением общего замешательства, чтобы взобраться на стойку и завладеть, таким образом, наиболее благоприятным углом прицела. Какое‑то мгновение он колебался в выборе между капитаном и двумя стрелками. Он покосился в сторону Жазль, определяя, могла ли она их заметить, и обнаружил, скорчив гримасу, что балки мешают ей увидеть этих солдат. Он тотчас нырнул между столами, поставив себе задачей преодолеть двадцать локтей, отделявших его от стойки, так чтобы никто его не остановил. Ловко повернувшись, он избежал удара одной шпаги, пригнулся, чтобы избежать второй, и воспользовался табуреткой, чтобы перепрыгнуть через стол, опрокинутый солдатами. Он мягко приземлился и уже приготовился ринуться вперед, как внезапно сломался каблук его левого сапога.
– Я вас умоляю! – пропел он трем солдатам, которые, ошалев при его появлении, поднимали свои шпаги, чтобы не дать ему двинуться дальше.
Позади них двое лучников на стойке уже натягивали свои луки, целясь в Кованого.
– Мой каблук! – застонал ликорниец, подбирая его с полу, чтобы тут же швырнуть в лицо одному из солдат.
Последний непроизвольно уклонился от летящего в него каблука. Воспользовавшись его изумлением, харонец толкнул его в плечо и прорвался через освободившийся проход. Шпага солдата зацепила его плащ, исторгнув у ликорнийца жалобный стон.
Двое лучников в последний момент обнаружили его присутствие и выстрелили по нему в упор. Опередив их, ликорниец бросился на пол перед стойкой, и обе стрелы, просвистев у него над головой, воткнулись в пол. Он снова встал лицом к лучникам, не торопясь салютовал им поднятой вверх шпагой и вслед за тем безошибочным движением, как косой, прошелся своим оружием над поверхностью стойки на уровне их лодыжек. Остро отточенное лезвие, выкованное в пустыне Единорогов, устрашающе легко и точно срезало кости. Оба лучника с воплями опрокинулись назад. Ликорниец, ядовито усмехнувшись, смел с прилавка отсеченные ступни и повернулся навстречу солдатам, которые с запозданием бежали на выручку.
Зименц не уделял никакого внимания битве, которая свирепствовала вокруг него. Терзаемый мрачной прихотью, он уже ничего не различал, кроме танца серых фигур, чьи голоса походили на дребезжание стали. Его желание настроилось на причиняющий ему боль ритм шагов девочки, которая медленно пятилась назад. Эта картина оживляла в нем столько забытых болезненных ощущений, что он начал подвывать, вытянув руки перед собой и как бы пытаясь ее удержать. Натолкнувшись на что‑то или на кого‑то, он оступился, но продолжал двигаться вслед за ней. Голод тисками сплющивал его мозг, и казалось, что глаза его готовы взорваться в своих орбитах. Его стоны становились все слышнее.
Жаэль увидела силуэт василиска, движущийся между столами без малейшей оглядки на какую‑либо опасность. Слева от него Кованый удерживал нескольких солдат на почтительном расстоянии, бешено вращая своей дубиной, которая обрекала на провал любые попытки достать его. В глубине комнаты взобравшийся на стойку Афран скакал по ней взад и вперед, избегая ударов солдатских шпаг, нацеленных на его ноги. С арбалетом на плече пегасинка бросилась к Зименцу, растолкала солдат, которые оказались между ними и уже направляли на него свое оружие, и ухватила его за шиворот.
– Ты пойдешь со мной, – бросила она, оттаскивая его назад.
Она и представить себе не могла, что этот харонец, ослепленный своим безумным капризом, способен ополчиться против нее. Ему оказалось достаточно обернуться и остановить на ней напряженный взгляд. Не прошло и секунды, как Жаэль отчетливо услышала приглушенный стон мнущегося металла, который как будто сжался, прежде чем ударить ее в грудь плоской поверхностью невидимого щита. Удар оторвал ее от пола, поднял вверх и заставил пролететь около десяти локтей, прежде чем она всей тяжестью рухнула на стол, который раскололся надвое.
Шум привлек внимание двух ее спутников. Кованый сразу же устремился к ней, за ним последовал и ликорниец, исполнив величественный прыжок от своей стойки до Жаэль. Зименц же продолжал двигаться в прежнем направлении, оставаясь совершенно безразличным к участи своих спутников. Пошатываясь как слепой, он тянулся к девочке.
Съежившись за столбом, Мейя плакала. Ей было всего тринадцать лет, но она уже видела, как люди умирают, и то, что случилось с отцом несколькими секундами раньше, было слишком похоже на это, чтобы она могла надеяться, что он когда‑нибудь еще раз сожмет ее в своих крепких объятиях. А мать? Она покинула ее, побежала к отцу и оставила ее совсем одну среди солдат, которые кричат и размахивают руками. Она скользнула назад, чтобы спрятаться, чтобы исчезнуть и больше не видеть этого бледного маленького человека, который погладил ее по лицу около конюшни. Ей было ненавистно ледяное прикосновение его руки и мрачный огонь, горевший в его взгляде.
Влажными от слез глазами она вдруг увидела открывающуюся дверь кухни. Оттуда вышла Лона и, приблизившись, опустилась возле нее на колени, прерывисто дыша.
– Пойдем со мной, – шепнула она, – скорее!
Она отказалась, покачав головой. Нельзя было, чтобы маленький человек ее увидел. Если она выйдет из своего тайника, он может ее схватить.
– Не будь идиоткой! – рассердилась Лона, с ужасом оглядываясь вокруг. – А ну пошли!
Мейя опустила глаза.
– Ну что с тобой? – взмолилась ее сестра. – Нам нужно пробежать задами и спрятаться в лесу. Солдат убивают…
Ее крепкая рука ухватила Мейю повыше локтя и силой подняла на ноги. В этот момент у входа раздался оглушительный грохот, и она увидела, как человек с кожей цвета слоновой кости совершает стремительный прыжок в ту сторону, откуда раздался шум.
– Подходящий момент… Идем же. Согнувшись, они добежали до двери и уже хотели выскочить, как вдруг она с грохотом захлопнулась перед ними. Лона никого не заметила и знала, что порыв ветра не мог бы захлопнуть ее с такой силой. Она ухватилась за щеколду и тут же с пронзительным криком отдернула руки. Металл был жгуч, как негашеная известь.
– Прелестное дитя… – прошелестел голос у них за спиной.
Мейя не хотела оборачиваться. Она не сомневалась, что если еще раз увидит глаза маленького человека, то непременно умрет. Глядя на дверь, она тихим голосом стала умолять Грифонов прийти ей на помощь. Она почувствовала легкие шаги за своей спиной и сжала плечи. Рука маленького человека уверенно тянулась к ней, к ее затылку, в который он собирался вцепиться, чтобы заставить ее обернуться…
Она взвыла, когда чья‑то твердая рука подхватила ее за талию.
– Успокойся, – мягко сказал хрипловатый голос.
Прижав девочку к своей груди, капитан Логорн концом шпаги удерживал харонца на почтительном расстоянии. Труп хозяина харчевни подхватила его жена. Она бросилась к мужу в неистовом плаче и еще пыталась удержать руками его внутренности, которые вываливались из чудовищной раны, когда капитан вновь овладел собой. Имперский офицер ничего не помнил из событий тех нескольких секунд, которые прошли с момента смерти Алдорна. Он видел, как мимо него прошел мертвенно‑бледный человек, но в тот момент он не мог никуда двинуться. Он слышал душераздирающие крики своих людей, но его разум отказывался признать очевидное, его сознание отказывалось верить тому, что Темная Тропа с такой легкостью может воплотиться в Миропотоке. Приглушенные рыдания девочки наконец вывели его из оцепенения. Разрываемый между своим долгом и участью этого ребенка, который, как ему показалось, с самого начала битвы был предназначен в жертву харонцам, он подумывал о побеге. Предсказуемый исход битвы удерживал его от самопожертвования. Он охотно принял бы смерть вместе со своими солдатами, если бы от этого никак не зависело благополучие девочки, но присутствие этого парализованного страхом маленького тела заглушило его последние сомнения. Она стиснула своими голыми ручками его шею и прижалась к нему изо всех сил. Он шепотом успокоил ее и приготовился вышибить ногой кухонную дверь.
Зименц испустил крик отчаяния, когда между ним и его жертвой возникла угрожающая серая фигура. Он предпочел бы стереть эту тень с помощью одной простой мысли, но побоялся задеть ребенка. Нельзя было погубить ее, и особенно нельзя было подвергнуть опасности искажения чистоту ее души. Он вытянул руки, чтобы удержать этот призрак, и в тот же миг услышал, как дверь с треском уступила.
– Нет… – взмолился он, – верни ее мне. – Он оглянулся вокруг себя и прошептал: – Помогите мне… помогите мне.

Следуя за Лоной, которая выскочила через разбитую дверь, капитан Логорн думал о солдатах, которых он оставил позади себя. Этот побег должен был навеки запятнать его душу, он знал это и, что любопытно, готов был с этим смириться. Он надеялся лишь при случае разобраться – почему.
– Сюда! – позвала его старшая сестра, отворяя тяжелую дверь, выходящую на улицу.
Он пригнулся, чтобы выйти с девочкой на руках, и услышал шепот:
– Ты вернешься за мамой?
– Да, – не задумываясь ответил он. – Я тебе это обещаю.
Снаружи по‑прежнему шел проливной дождь, который загнал его отряд в «Черный Вепрь». Старшая сестра уже бежала в восточном направлении, к лесному массиву, темневшему на горизонте. Капитан оглянулся и в дальнем углу кухни заметил съежившегося на полу бледного харонца. Зачем королевство мертвых послало это существо сюда, в эту одинокую харчевню? Он выругался, поудобнее устроил девочку у себя на руках и поспешил вслед за ее сестрой, дав себе обещание спасти их обеих.

Оглушенная ударом, Жаэль ухватилась за руку Кованого, чтобы подняться на ноги. Ликорниец заслонил их от солдат, не спуская с них глаз. Передавая Жаэль арбалет, Кованый напомнил с упреком:
– Я же говорил тебе, не надо его трогать.
– Он мне за это заплатит, не беспокойся, – прошипела она.
Воспользовавшись затишьем, десяток солдат, которые еще были в состоянии драться, перестроились в полукольцо вокруг харонцев. Жаэль увидела, что Зименц приближается к двум девочкам, стоящим в глубине харчевни. Вдруг она заметила вышедшего из полумрака капитана со шпагой в руке, который подхватил девочку.
– Ты видела? – спросил Кованый.
– Главное, не вмешивайся, – приказала она. – Пусть сам выпутывается, как знает.
Толстяк усомнился:
– Ты уверена?
– Абсолютно. Избавимся от солдат, а там будет видно.
– Ладно… – скрепя сердце согласился Кованый.
Афран, который в это время старался не подпускать солдат на близкое расстояние, бросил взгляд через плечо:
– Я далек от мысли беспокоить вас, но передо мной десять разъяренных молодых людей, которые надеются выиграть по жребию мой костюм до окончания грозы… Не хочу вас затруднять, но небольшую помощь с вашей стороны я бы приветствовал. – Он пригнулся, чтобы избежать неловкой атаки одного из солдат, и гримасой встретил появление Кованого рядом с собой: – Не слишком рано, дружище.
Бой окончился быстро. Едва один из солдат заметил исчезновение капитана, как паника охватила и сломила окончательно поредевший отряд, предоставив харонцам полную свободу добивать тех, кто пытался убежать.
Жаэль ничем не помешала бегству капитана. Она не собиралась брать на себя ответственность за эту резню и предполагала возложить ее прежде всего на Зименца. Была некоторая надежда, что властитель Арнхем доложит об этом королю и тот примет решение отозвать василиска в Харонию.
Бойня в харчевне была недолгой, они прикончили солдат одного за другим. Когда восстановилась тишина, балки были в крови и красные лужи затекали под изуродованные тела. Жаэль покончила с женой хозяина, выстрелив в упор в основание ее черепа. Тело дернулось, замерев в последнем объятии на трупе мужа.
– Чистая потеря времени, – сквозь зубы процедила пегасинка, поднимая табурет.
Она уселась и взглянула туда, где был Зименц. Он лежал прямо на полу в позе зародыша в утробе и тихо стонал.
Опершись на свою дубину, Кованый спросил Жаэль, указав на него взглядом:
– Что об этом думаешь?
Пегасинка, положив арбалет себе на колени, прилежно поглаживала твердое дерево.
– Не знаю. Если нам предстоит возиться с ним все время, будут, я думаю, серьезные основания для беспокойства.
Афран подошел к ним.
– Лично я, – сказал он, – счел бы естественным от него избавиться. И наконец, какие способности делают его столь ценным?
– Ты видел, что он со мной сделал? – сухо возразила она ему.
– Впечатляет, я с тобой согласен.
– Ведьмины штучки, мать его за ногу! – уточнил Кованый.
– Известно, откуда он родом? – поинтересовался ликорниец.
– Из Земли Василисков, – хихикнул толстяк. Афран повернулся к нему с натянутой улыбкой:
– Слушай меня внимательно, дремучее толстокожее. Прикуси язык и молоти только своей дубиной, так будет лучше для всех…
– Тебе охота ее отведать, красавчик? – насмешливо осведомился толстяк, поигрывая своим оружием.
– Прекратите, вы оба! – вмешалась Жаэль. Она вложила новую стрелу в свой арбалет и обернулась к Афрану:
– Известно не очень многое… Он родился в Земле Василисков, был скульптором видений и кончил тем, что угодил в Химерию наемником.
– Скульптор видений, ничего себе! – проворчал толстяк, сплевывая в сторону Зименца.
– Какого послушания? – спросил Афран.
– Работа в металле, я полагаю.
– Это что еще за фигня с послушанием? – не понял Кованый.
– Я тебя умоляю… – Афран хлопнул в ладоши.
– Он ваяет мечты в металле, вот и все. Он входит в твой мозг, устраивает облаву на твое подсознание и на все, что там увидит, и представляет все это в металле. Другие делают скульптуру в дереве, в глине… А он в металле.
– Говорят, что эти наиболее опасны, – серьезно сказал ликорниец.
– Как будто да, – согласилась Жаэль.
– А девочка? – не выдержал Кованый. – Мы…
– Забудь о ней! – обрезала она. – Об этом разговор окончен, усек?
– Жаэль, я умоляю! – отозвался Афран. – Она ушла с этим капитаном… Офицер имперской армии. Он обязательно предупредит своих начальников, а как же ты думаешь? С завтрашнего дня сюда прибудут войска прочесывать все окрестности, чтобы отыскать нас. Наконец, если говорить откровенно, давай смотреть в лицо фактам!
– Ты паникуешь раньше времени, приятель. Во‑первых, никто не намерен здесь оставаться…
– Да что ты об этом знаешь? – перебил он ее.
– Дай мне закончить! Итак, во‑первых, мы не останемся. Во‑вторых, на одно мгновение поставь себя на место этого капитана… Поразмысли! Ты полагаешь, что он уже бежит в столицу? Напоминаю тебе, что он тащит за собой двух девчонок и, должно быть, думает, что за ним уже гонятся по пятам. Ты понимаешь, что я имею в виду? Этот парень постарается уменьшиться до иголки в стоге сена на предстоящие дни. Он будет прятаться и караулить своих малышек. А тем временем мы будем уже далеко.
– Очень может быть, – допустил он. – Но пока необходимо, чтобы за нами явился Арнхем.
Жаэль выразила согласие легким движением век. Без властителя они были заперты здесь, на этом холме, пронизанном излучением Харонии. Если они покинут пространство, ограниченное Темной Тропой, от их тел ничего не останется почти за одно мгновение. Что же касается Арнхема, то он открыл невидимый путь из этого пространства, чтобы уладить в Миропотоке несколько личных дел. На худой конец, они могли бы попытаться пройти за ним след в след. На худой конец… Во всяком случае, успокоила она себя, он обещал к ночи вернуться, чтобы удлинить Темную Тропу до Альдаранша и, по мере возможности, до здания материнской лиги фениксийцев. Ей не терпелось в свою очередь наконец стать властительницей и научиться управлять Темными Тропами. Она все меньше мирилась с мыслью о своей зависимости от капризов Арнхема, с тем, что она всего лишь молчаливая пассажирка сумрачных тропинок, подчиненная воле своего проводника. А пока надо было надеяться, что властитель не задержится в пути и вернется за ними раньше, чем капитану достанет мужества поднять в армии тревогу. Горстки солдат она не боялась никогда. Зато очень опасалась Грифонов, и вероятность столкнуться с ними приводила ее в состояние крайней нервозности.
– Что нам делать с ним? – неожиданно прервал ее размышления Кованый, указав на Зименца.
– Дождаться, пока он не придет в себя, – отозвалась она.
– Можно было бы убить его, – тихо сказал ликорниец. – Сейчас было бы очень легко от него избавиться и свалить его смерть на солдат.
Жаэль потерла грудь в том месте, куда ее ударил Зименц. Предложение Афрана соблазняло ее, но интуиция диктовала ей совсем другое. Василиск мог оказаться исключительно полезным при захвате Януэля, она это сознавала. Как, очевидно, сознавал и король, который настоял на его включении в группу, несмотря на протесты всех остальных.
– Он нам необходим, – заключила она против собственной воли.
– Ты уверена? – не унимался Кованый. – Расколоть его крошечную фарфоровую головенку – ведь это же недолго.
– Меня чарует изящество слога этого печального толстокожего… – не уставал глумиться Афран с отчаянием во взгляде.
– Заткни пасть, пижон.
– Изволите повторить?
Тон повысился на целый градус.
– Вы оба просто не в состоянии заткнуться! – заорала Жаэль.
– Он первый начал, – проворчал толстяк.
– Ну так и не обращай внимания и кончай ему подыгрывать.
– Как же, как же, – процедил сквозь зубы Кованый, злобно пнув ногой ближайший к нему труп солдата.
Ликорниец прищелкнул языком и вложил свою шпагу в ножны, затем направился к Зименцу. Василиск уже не стонал. Его глаза были закрыты, и он дергался, как если бы ему снился кошмарный сон. Афран присел возле него и легонько потряс его за плечо.
– Я бы на твоем месте его не трогала, – сказала Жаэль, приблизившись.
Тот отдернул руку и поднял на нее глаза:
– Он может действовать и во сне?
– Когда он спит, его могущество возрастает, – мрачно подтвердила она. – Тем более что он не получил желаемого…
– Когда он объявил, что голоден, я не знал, что речь шла о девочке.
– Он высоко ценит детские грезы. Они дают ему полное удовлетворение.
– Нездоровые наклонности, чудовищно нездоровые.
Жаэль коротко рассмеялась.
Ее всегда поражала двойственность в поведении этого ее спутника. Ликорниец способен был расчувствоваться при виде увядшего цветка и хладнокровно изрубить целую деревню.
– Ладно, – подытожила она, – мы будем следить за ним, сменяя друг друга.
– А что еще мы будем делать?
– Вероятно, искать сапоги твоего размера, – усмехнулась она.
Ликорниец не ответил. Вглядываясь в измученное лицо василиска, он отчетливо вспомнил лицо Януэля, его маленькую головку, такую хрупкую, когда мать убаюкивала его ласковыми словами после приснившихся ему страшных кошмаров. Эта картина встала в его воображении с волнующей остротой. Он видел стены крытого фургона, его скудную обстановку и этот медный таз, в котором он умывался после ночи любви. Воспоминание было приятным, почти умиротворяющим. При свете фонаря, покрытого колпаком, она растирала ему спину щеткой из конского волоса и шептала ему на ухо стихи, она…
– Афран, ты в порядке? – окликнула его Жаэль. Грубо вырванный из своей грезы, ликорниец вздрогнул, как если бы его уличили в промахе.
– Да, – нехотя ответил он. – Я думал о Януэле. О… нашей миссии.
– И что же тебя беспокоит?
– Ты веришь, что у нас есть шанс?
– Что ты этим хочешь сказать?
– Ты веришь, что нас ждет удача?
– Да, – ответила она совершенно искренне. – Да, я верю. Этот вот, – она указала на Зименца движением головы, – мог бы нам весьма упростить задачу.
– Почему?
– Он хорошо знаком с мечтами Януэля. Он сможет ими воспользоваться.
– Понимаю…
Медленно истекало послеполуденное время, усыпленное дымкой Харонии, которую подпитывали трупы. Дождь прекратился, обнажив картину сумрачной и сырой местности. Углубившись в свои мысли, харонцы сидели молча. Потом настала ночь, и в тот самый миг, когда последний луч солнца умер на горизонте, на пороге появился властитель Арнхем. Он окинул взглядом представшую перед ним картину и с непроницаемым выражением на лице знаком приказал им покинуть харчевню и следовать за ним.

ГЛАВА 12

Сидя на корме судна, Януэль вглядывался в город тарасков, который открывался перед ним в первых лучах солнца. Широкий навес, затянутый бархатом, скрывал его и его спутников от любопытных глаз. Коммерсант принял все предосторожности, необходимые для того, чтобы их путешествие от пристани Альдаранша до самого города прошло незамеченным.
Рядом с ним был Фарель, закутанный в широкий плащ с капюшоном, надвинутым на лицо, чтобы скрыть синеватое свечение его тела.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.
В прорези капюшона Януэль поймал лазурный взгляд Волны.
– Хорошо.
– Однако ты спал беспокойно.
– Какой‑то кошмар…
– Ты хочешь мне о нем рассказать?
– Нет. Ну, может быть…
– Тебе следовало бы. Очень важно растолковывать твои сны.
– Этот был запутанный.
– Тем более.
Расправив складку на своем плаще, учитель‑Волна склонился к фениксийцу:
– Ты помнишь, что говорится в Завете о снах?
– Нет, – признался Януэль.
– Тридцать четвертая заповедь: «Если дерево есть жизнь и если сон его зажигает, значит, ты осветишь свою жизнь».
– Сон может нам светить?
– Конечно. Сон поглощает твое существование. Он черпает из твоих воспоминаний, извлекая оттуда и наилучшее, и наихудшее. Увидеть себя при свете такого огня означает попытаться лучше понять свое прошлое.
– Трудно поверить.
– Расскажи мне твой сон. Януэль опустил голову:
– Я был… Я шел по болоту. Мне было очень трудно передвигаться, я проваливался почти на каждом шагу. Особенно я помню свет… Очень рассеянный, как свет зари. И еще… Там был странный шум. Поднялся густой туман. Он окружил меня, он меня… поглотил.
– Поглотил?
– У меня было впечатление, будто я тону.
– Ты почувствовал, что не можешь больше дышать?
– Да. И я был парализован страхом. Я не мог от него избавиться, я хотел бежать, но болото мешало мне.
– И?
– Это все.
– Ты проснулся?
– Я больше ничего не помню.
– Ты проснулся, Януэль, – с уверенностью сказал Фарель. – Ты задыхался, ты был мокрый от пота, и у тебя был блуждающий взгляд. Я заговорил с тобой, но ты как будто меня не слышал.
Фениксиец нахмурил брови:
– Я ничего этого не помню.
– Что ты об этом думаешь? Что, по‑твоему, стоит за этим сном?
Януэль задумался, убаюканный килевой качкой. У него осталось тягостное воспоминание о прошедшей ночи, и еще более тягостной казалась ему необходимость восстанавливать в памяти ее подробности. Сон был отмечен ощущением удушья и отнюдь не нес в себе сколько‑нибудь очевидной вести.
– Я этого не знаю, учитель. В нем, несомненно, ничего больше нет, кроме… страха. Право, я ничего в нем не понимаю.
– Страх… – повторил Волна. – Возможно, но, главное, надо понять, почему он принял у тебя форму тумана. Ты можешь это как‑нибудь объяснить?
Януэль задумался, прежде чем ответить, поневоле втянувшись в эту игру. Что мог означать для него туман?
– Туман неуловим, – прошептал он, вслух развивая свою мысль. – Он не имеет лица, он повсюду и нигде…
Столь откровенный разговор об этом вызвал в памяти новые подробности. Он вспомнил, что ощутил еще специфический запах, напоминающий тот, что обычно стоял в Башне Седении во время работы кузнецов.
– Возможно, это был не туман, – сказал он. – Скорее дым.
– Это совсем другое дело. Тебе известно, откуда он шел?
– Нет, но я как будто пытался это определить… Запах был мне знаком. Это, знаете, как тот дым, что заполнял Башню, когда кузнецы погружали лезвия в воду для закалки.
Януэль отчетливо заметил мерцание во взгляде Фареля.
– Как если бы плеснули водой на огонь… – сказал он.
– Да! – воскликнул Януэль. – Это в точности так!
– И дым угрожал поглотить тебя?
– Да. Вода и огонь… это слова генерала Дан‑Хана, когда он говорил обо мне.
– Волна и Феникс, – прошептал Фарель. – Вечная борьба…
– Борьба, учитель? Но…
– Не будем больше об этом, – прервал он разговор. Его лицо скрылось под капюшоном.
– Ну же, учитель?
Вздремнувший на скамье Чан приоткрыл один глаз и пробурчал сонным голосом:
– Что стряслось? Мы прибыли?
Януэль этого не знал, он ожидал ответа от учителя, но последний, очевидно, не намерен был продолжать беседу.
– Будь я проклят всеми чертями ада! – внезапно выпалил Черный Лучник со свистом и резко выпрямился на своей скамье.
Януэль последовал за его взглядом, и у него прямо дух захватило от восхищения величественной картиной города тарасков, который уже полностью заслонил горизонт.
Он не мог оторвать глаз от морды Тараска, похожей на голову Дракона, если не считать ее размеров. В ней свободно уместилась бы Башня Седении, подумал фениксиец. Она выступала из воды на уровне глаз, двух огромных шаров медового цвета, и держала на своем черепе маленькие коралловые башенки, в которых, по преданию, жили основатели города. Морда плавно переходила в длинную шею, покрытую рыжеватыми чешуйками.
Далее виднелось тело Хранителя, оно имело форму холма, опоясанного у основания длинной стеной с золотисто‑медовым отсветом. По его склонам располагались сотни маленьких коралловых домиков, тесно прижатых друг к другу, а на самом верху, над ними, возвышался полукруглый дворец.
Переливающиеся разными цветами кораллы освещали город ирреальным светом. Несмотря на встающее солнце, в окнах мерцали огоньки, подобные стайкам светлячков. Януэль нигде не видел подобной архитектуры. Он разглядывал волнистые галереи, извилистые переходы, группы маленьких башенок, похожие на букеты цветов… Взгляду не удавалось охватить все в подробностях, но ансамбль заключал в себе некую гармонию, столь волнующую, что пассажиры корабля застыли в молчании, загипнотизированные этим зрелищем.
Один коммерсант оставался невозмутим. Он пересек палубу, подошел к фениксийцу и произнес:
– Перед вами Анкила, город седьмого Тараска. Около шестисот локтей в ширину… Впечатляет, не правда ли?
– Чарует, – взволнованно ответил Януэль. Ветер надувал паруса, которые несли корабль к пристани, выстроенной перед городской стеной и выложенной тонкими пластинами коралла изумрудно‑зеленого цвета.
– Мы скоро причалим, – объявил Медель‑Ан. – Приготовьтесь.
Пока Чан помогал драконийке подняться на палубу, Януэль рассматривал жителей города, выстроившихся на пристани в ожидании корабля.
Они были в большинстве своем малы ростом. Обнаженные до пояса, они носили только свободные шелковые панталоны с широким поясом и застежкой‑раковиной. У них были узкие раскосые глаза, тонкие черты лица и длинные волосы с ониксовым отливом. Януэль был некогда знаком с одним тараском, но тот человек жил на внутренней земле, – иначе гсаоря, вдали от своего Хранителя и его энергетического поля. Здешние, напротив, днем и ночью пребывали внутри этого поля и в результате этого симбиоза приобрели уникальную окраску – смесь голубого с зеленым, придававшую их коже бирюзовый оттенок. Януэль почувствовал, как его инстинктивно притягивает это приморское племя, у него зародилась смутная ассоциация между Волной и Тараском.
Когда корабль устойчиво пришвартовался к пристани, с него был спущен узкий трап, соединивший его с набережной. Коммерсант предложил пассажирам следовать за ним и направился к тому единственному местному жителю, который не принимал участия в швартовке.
Хотя он был одет, как и другие, в простые шелковые панталоны, у него за спиной были два скрещенных палаша, а также широкое ожерелье из ракушек на шее. Подойдя к нему, коммерсант вступил с ним в долгую беседу на языке тарасков.
Этот язык славился своей сложностью и требовал от купцов, торговавших с приморскими жителями, совершенного знания грамматики, если они хотели полного взаимопонимания. Запас слов был довольно ограничен, но язык изобиловал практически бесконечными их комбинациями. Каждое слово могло изменить смысл в зависимости от интонации, контекста или пунктуации. Тому, кто ничего в этой речи не понимал, она казалась похожей на пение тайной общины с его магическим ритмом.
Переговоры между коммерсантом и местным чиновником завершились рукопожатием. Грифиец поклонился и обернулся к Януэлю.
– Он берет вас на Тараска, – сообщил он. – Ровно через девять дней город будет на широте Каладрии. Вы сойдете на берег в маленьком портовом городке, и в дальнейшем вам придется рассчитывать только на самих себя. На все время путешествия в ваше распоряжение будет предоставлен дом. Вы сможете разместиться в нем вместе с вашими спутниками. У вас будет слуга, и вы ни в чем не будете испытывать недостатка.
– Спасибо. – Януэль добавил к своей благодарности положенное по Завету приветствие: – Да осветит ваш путь пламя Феникса, Медель‑Ан.
Тот жестом дал понять, что выражения благодарности излишни, и добавил:
– Вашего проводника зовут Муцу. Это шеджистен, или… капитан‑пастырь. Трудно перевести, но знайте, что это очень важное и влиятельное лицо.
– Я ничего не знаю об их обычаях, – заметил Януэль с оттенком беспокойства.
– Не беспокойтесь, они умеют принимать чужестранцев. Они не станут придираться по пустякам. Единственный совет, который я могу вам дать, – это никогда не подниматься ко дворцу. Ни один иностранец не имеет права проникнуть туда, даже император. Муцу, безусловно, скажет вам об этом лучше, чем я. – Он помолчал и крепко пожал фениксийцу руку: – Я вам желаю успеха, Януэль. Ради нас всех.
Фениксиец поклонился и отпустил коммерсанта на его корабль. Трап был втянут обратно на палубу, и портовые рабочие стали отдавать швартовы, намотанные на причальные кнехты.
– Добро пожаловать, – произнес шеджистен, коротко поклонившись. – Прошу вас следовать за мной.
Он выражался неспешно и тщательно выговаривал каждое слово. Не дожидаясь ответа, он повернулся и стал подниматься по высоким чешуйчатым ступеням, которые вели к воротам города.
Спутники молча последовали за ним, оробевшие при виде высоких коралловых стен, которые сверкали под лучами солнца.
Когда обе створки ворот раскрылись, чтобы впустить их, все они едва удержались от изумленных восклицаний. Они находились у подножия холма и впервые в жизни ступали ногами по чешуйчатой поверхности спины Тараска. Перед ними поднималась вверх, вплоть до самого дворца, просторная улица. Она была наводнена сотнями пешеходов и торговцев. Царившее здесь оживление превосходило все когда‑либо виденное Януэлем в прошлом. Тут была разношерстная и причудливо одетая публика, которая сновала вверх и вниз в запутанном и неисчерпаемом потоке.
– Смотрите! – воскликнул он, широко раскрыв восхищенные глаза.
Возвышаясь на несколько футов над толпой, прогуливались невиданные животные, напоминающие мантийных скатов. Горожане вели их на поводу, и они грациозно струились вдоль улицы, согнув крылья‑плавники под тяжестью тюков и бочонков. Януэль обратил внимание на установленные через равные расстояния высокие стеклянные баллоны, наполненные фосфоресцирующей жидкостью, которая освещала темную сторону улицы. Он заметил и арки, вырезанные вручную в костистых наростах Тараска, и высоких ликорнийцев, увенчанных акульими масками, и приветствующих их зевак…
– Это великолепно… – пробормотал Чан.
– Не будем задерживаться, – отозвался Фарель, низко опустив голову, чтобы спрятать лицо в тени капюшона.
Шеджистен согласно кивнул и пригласил их свернуть на улочку, уходящую вправо. Они углубились в переплетение темных переулков, крепко пропитанных соленым рыбным духом. Стены домов были полностью выложены из кораллов и местами представляли собой подлинные произведения искусства. Очевидно, каждый житель города упражнялся в ваянии, и некоторые проявляли в этом несомненный талант. Еще они обнаружили, что все окна затянуты необычной пленкой, непроницаемой и теплой, которая чуть морщилась, когда к ней прикасались.
Они пересекли несколько маленьких площадей, где увидели музыкантов, использующих скелеты крупных морских млекопитающих для исполнения диковинных протяжных мелодий. Они ставили скелеты вертикально, зажав их между колен, и перебирали их ребра как струны арфы. Спутникам встретились по пути и дуэлянты, которые скрещивали свои пшаги, двигаясь с ловкостью заправских танцоров. Путники разошлись в разные стороны, только чтобы пропустить вереницу молодых девушек, которые рассыпали по земле мелкие ракушки с серебристым отливом. Когда они удалились, земля затрепетала и ракушки исчезли в ней.
– Приношение, – сдержанно прокомментировал Муцу.
Путники продолжали следовать за ним, не слишком поверив сказанному при виде гладкой чешуи, устилавшей улицу. Проводник наконец остановился перед одним из домиков, дворец оказался слева от них, на юго‑западе. Они стояли на перекрестке двух улиц, отмеченном постройкой в форме колокола.
Шеджистен отцепил от своего ожерелья маленькую пунцовую ракушку, вставил ее в отверстие замка и отворил дверь.
В доме была только одна комната. Свет поступал через потолок, которым служил большой вогнутый витраж, изображавший лежащего на волнах Тараска. На высоте локтя от пола толстые стены имели углубления, в которых были устроены небольшие альковы, устланные вышитыми подушками. Из мебели имелся только один низкий стол, а вокруг него были разложены подушки.
– Вы у себя, – сказал проводник, протягивая Януэлю ракушку, служившую ключом. – Если вам что‑либо понадобится, я к вашим услугам… – И он исчез.

Януэль до вечера оставался у изголовья Шенды. Драконийка уже почти не страдала от боли, но нуждалась в постоянном уходе. Этот вынужденный отдых злил ее и приводил в нервическое состояние, но фениксийцу была приятна необходимость постоянно дежурить возле нее. Он менял ей повязки, смазывал раны составом, который Чан приготовил вместе с несколькими подмастерьями Башни, и охранял ее сон.
Когда она спала, он усаживался на подушке возле ее алькова. Скрестив ноги, он старался углубиться в молитву, чтобы достичь того внутреннего покоя, который так часто давал ему Завет.
Феникс хранил молчание. Януэль уже несколько раз пытался возобновить контакт с Хранителем, но тот отказывался или не слышал его призывов. Это странное поведение начинало беспокоить юношу. Теперь он сомневался в том согласии, которого, казалось, они достигли. Закрывая глаза, он видел картины. Бухточка под облачным небом, уснувший на песке Феникс, мать… А потом этот странный сон, этот удушающий туман, в котором он тонет и скрытое значение которого, по‑видимому, очень взволновало учителя Фареля. Он, впрочем, куда‑то исчез, не дав объяснений. Януэль решил, что он последовал за Чаном, но Черный Лучник, вернувшись в середине дня после ознакомительной прогулки по кварталу, заявил, что его не видел.
Несмотря на все свои сомнения, фениксиец все же сумел отвлечься и вернуть душевный покой. Ему впервые представился случай для этого с тех пор, как он переступил порог Башни Альдаранша. Но сегодня он смог наконец оглянуться назад и понять, насколько ему удалось до сей поры противостоять напору событий. Он удивлялся тому, что пока невредим, что ускользнул от грифийских служителей и от имперской военщины. Как быстро писалась история, его история… Приглашение императора вытолкнуло его на авансцену и вырвало из детства так внезапно, что он все еще отказывался воспринимать себя как взрослого.
Как избранника.
Он привыкал к этой мысли. Ему удавалось ее понемногу усваивать, так чтобы она перестала пугать его, превратилась просто в свершившийся факт и чтобы он мог принимать себя таким, каков он есть. Оказавшись перед лицом имперской делегации, он обнаружил свою власть над жизнью и теперь задавался вопросом о смысле этой власти. Какова она в сравнении с другой властью – над Хранителями Истоков? С одной стороны, он был способен силой отнять черную драгоценность, которая сверкала во лбах этих легендарных существ. Одного лишь его желания было достаточно, чтобы погрузить их в море первичных страстей, – иначе говоря, безумия, насилия и смерти. С другой стороны, он мог извлечь из каждого человека жемчужину его жизни и приговорить его, как и Хранителей, к погибели. Убийственный парадокс сразил его. От рождения он был предназначен стать кузнецом жизни, а заложенные в нем возможности несут только смерть. Безусловно, вода и огонь противоположны по самой своей природе, но конкретно для него здесь не было никакого различия. Одно лишь присутствие Феникса было свидетельством в пользу жизни и, несмотря на молчание огненной птицы, напоминало ему, что он не один идет навстречу предстоящим испытаниям.
Правда, у него была Шенда, а также Чан и учитель Фарель, но ни с кем из них у него не было кровной связи, ни один из них не мог почувствовать малейших биений его сердца. Такая тесная связь, подобная близости между ребенком и матерью, вытекает из основополагающего акта творения.
Шенда застонала во сне. Он встал и склонился, чтобы убрать с ее щеки прядь волос. Он молча смотрел на нее, простодушно взволнованный ее красотой. Она шевельнулась и приподняла веки, как будто почувствовала силу его взгляда:
– Януэль?
– Как ты себя чувствуешь?
Она приподнялась на локте и поморщилась.
– Не очень хорошо, – сказала она со слабой улыбкой.
– Хочешь, я ослаблю твои повязки?
Она взглянула на свою грудь, забинтованную белой тканью.
– Нет, – сказала она, подложив под себя подушку. – Нет, все будет в порядке.
– Как скажешь.
– Где остальные?
– Чан непременно хочет осмотреть город. А где учитель Фарель, я не знаю.
– Тебе очень повезло, что этот человек рядом с тобой.
– Ты думаешь? Порою он кажется странным. Я люблю его, но я… я не знаю, какое чувство он испытывает ко мне. Прежде у нас была Башня, Фениксы… дружеские отношения, хотя я и был его учеником. Теперь это… это иначе. У меня такое впечатление, что он рядом со мной по той простой причине, что я оказался избранником.
– И ты можешь его в этом упрекнуть?
– Подозреваю, что нет, – уступил он.
– Я понимаю… – добавила она, прикоснувшись к его руке. – Это, конечно, несравнимо, поскольку то была любовь между мужчиной и женщиной, я хочу сказать. Но я тоже, я любила… призрак.
– Расскажи мне о нем.
Она негромко рассмеялась и твердо взглянула на Януэля своими большими фиолетовыми глазами:
– Это приказ, юноша? Я не думаю, чтобы мне захотелось с тобой говорить об этом.
– Пожалуйста. Я имею право знать. Она нахмурилась:
– Ах вот как? И с каких пор?
– С тех пор… с тех пор, как ты превратилась в Дракона ради того, чтобы сп «кти меня.
Лицо Шенды потемнело, и взгляд сделался растерянным. Она закусила губы и едва выдавила из себя:
– Ради тебя я нарушила клятву.
– В таком случае какой смысл хранить все это в тайне? Иди до конца.
Она не ответила.
– Иди до конца… – повторил Януэль.
Шенда задумалась о своем возлюбленном, который перевернул ее жизнь, об этой кощунственной любви, которую верховные жрецы Драконий восприняли как преступление. Почему ей так трудно об этом говорить? Ее рука невольно сжалась на медальоне. Она черпала силу в этом молчаливом профиле, застывшем в бронзе, в этом прохладном сокровище, которое оставалось единственной ощутимой связующей нитью между нею и прошлым. Она попыталась отыскать повод, чтобы отказать Янузлю в этой горестной исповеди, но не нашла никакого. Чтобы не предать память Лэна, она навсегда отказалась от возможности найти эфемерное утешение в объятиях другого мужчины. Ей не удавалось найти объяснение этой упорной верности, глубинному отвращению к самой мысли о том, что она может в кого‑то влюбиться. Ей случалось испытывать искреннее влечение к некоторым мужчинам, которым удавалось привлечь ее внимание. Однако ее любовь к Лэну никогда не заключала в себе физической близости, и она опасалась, что любовные объятия превратят ее обет в лохмотья и это станет для нее мукой.
– Хорошо, – согласилась она.
Януэль поблагодарил ее. Затем, примостившись сбоку, он скрестил руки и легким движением подбородка дал ей понять, что он весь внимание.
– Это трудно, – призналась она.
Фениксиец почувствовал, как учащенно забилось его сердце. Робость делала драконийку еще более трогательной.
– Что тебе известно о священном культе королевства Драконов? – спросила она у него.
– Я плохо понимаю, какая тут связь.
– Ответь мне, – настойчиво сказала она. – Ну, не слишком много…
– Тогда слушай меня внимательно. Есть нечто, что тебе следует узнать прежде, чем я смогу говорить с тобой о Лэне. Когда я закончила обучение и должна была стать жрицей, я приняла посвящение Дракону. Он стал моим опекуном… или источником моего вдохновения. Все зависит от того, что тебя одушевляет. Наш культ заключен в первую очередь в формулах знания; это ты должен усвоить. Знание любой ценой, эмпирическое знание, основанное на опыте видений.
– Это не очень ясно, Шенда. Даже вовсе не ясно.
– Я знаю, дай мне закончить. Драконы создают цепочку, то есть каждое поколение передает следующему свои знания. Как если бы… ребенок наследовал уже сформированное сознание своих родителей, ты понимаешь?
– Пока да.
– Хорошо. Ты легко можешь вообразить, во что это превратилось со времен Истоков. Непрерывно возрастающее знание, энциклопедическое. Драконы приобрели славу философов, учителей мышления. И получить доступ к этому знанию мы можем через видение. Через акт проникновения, который позволяет нам, перемещаясь во времени, покопаться в памяти Драконов. Управление снами дает нашим самым великим жрецам удобную возможность путешествовать вдоль цепочки, забираться все дальше и дальше и порою заглянуть во времена Истоков…
– Я этого не знал, – серьезно сказал Януэль.
– Каждое поколение Драконов создает самостоятельную цепочку, как бы ожерелье воспоминаний и мыслей, дающее точное представление о различных видах послушания нашего культа. Я принадлежала к поколению, которое некоторыми рассматривалось как наиболее… опасное. – Ее глаза затуманились. – Большинство поколений избирает для работы только одно направление, – продолжила она. – Для кого‑то речь может идти, например, о том, чтобы слышать воспоминания, слушать, как Драконы вспоминают свою историю, порою даже затевать настоящие споры.
– Вести диалог? Разве воспоминания не являются… застывшими во времени?
– В некотором смысле – да. Но верховные жрецы рискуют своей жизнью для того, чтобы проникнуть в сознание Дракона, усопшего много веков назад. Это опасное упражнение и незабываемый опыт… Как бы то ни было, мое поколение занимается пятью направлениями. Правда, речь уже не идет о каком‑либо одном видении. Когда ты проникаешь в сознание последнего Дракона цепочки, того, который совершил твое посвящение и возле которого ты проводишь большую часть своего времени, – он открывает тебе дверь в другую реальность, как если бы ты проживал это видение, как если бы ты переживал прошлое.
– Я с трудом понимаю, в чем это выражается.
– Догадываюсь, – допустила она. – Невозможно себе представить возбуждение, головокружение и опьянение в трансе, подобном нашему. Все исчезает. Ничего больше нет, кроме тебя и воплощенного сна, во вневременном пространстве.
– Как в Харонии? – осмелился Януэль.
– Нет. Харония существует, даже если она находится в иной физической реальности, чем Миропоток. Видение же возможно не больше одного раза.
– Что ты этим хочешь сказать?
– А то, что, единожды прожитое, видение исчезает навсегда. Ты его действительно видишь только один раз. Когда жрец перемещается во времени, он вбирает в себя увиденное прошлое и стирает его из памяти Дракона.
– Это…
– … наша роль, – подхватила Шенда. – Взвесить каждое видение и заметить каждую мелочь, чтобы наималейшее из воспоминаний не было утрачено. Подобная логика действий влечет за собой целый ряд последствий, в которых ты никогда не разберешься, если только ты не посвящен в культ Драконов, не воспитан в их королевстве. Отдельные периоды нашей истории настолько почитаемы и бесценны, что Драконам приходится вступать в бесконечные переговоры ради того, чтобы священнослужители получили доступ к их памяти. Ты знаешь, они просто обезумели, ослепленные поиском знания, которое имеет пищу только в самом себе, которое нередко превращается в навязчивую идею. Некоторые отдали бы свою жизнь только за то, чтобы узнать, какой запах преобладал в точно определенном месте в не менее точно определенный момент истории…
– А что же ты?
– Я? Я… моэна, то есть грабительница. Так называется жрица, которая украла память своего поколения.
– Для Лэна?
– Да. Он жил в Химерии около полутора веков тому назад. Он был уроженец Драконий, принадлежавший к старшему поколению, священнослужитель и прежде всего поэт, у которого была мечта. – Она вздохнула и отвела глаза в сторону. – Одна‑единственная мечта… Подняться по цепочке до Матерей‑Драконов. Тех, которые первыми испили из ручьев во времена Истоков и дали жизнь первым поколениям.
– Зачем?
– Чтобы узнать тайну рождения… тайну жизни. Он хотел почувствовать вкус этой первичной влаги, почувствовать, как она льется в его горло. Он был так чуток, так… уязвим. Я не знаю, как и почему это произошло, но я влюбилась. Я любила его лицо, его голос… Я чувствовала себя защищенной рядом с ним, я ощущала себя свободной…
– Ты беседовала с ним?
– Да, я вырвала его из прошлого, я похитила память моего поколения, чтобы не упустить ни единого мгновения. Служители культа мне этого не простили. По их понятиям, я поступила так из эгоизма и, более того, не внеся в память ничего из наших свиданий, совершила преступление, которое невозможно искупить. Ни единого слова… Я желала его для себя и, возможно, именно в этом допустила ошибку.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Нет никаких сомнений в том, что я его полюбила. Но до какого предела я могла бы пытаться противостоять моим учителям? Я не выбирала призвание жрицы. С пяти лет я проводила большую часть своего времени в огромных библиотеках Черного Догоса. Несколько раз у меня возникало желание сбежать. Ради игры главным образом, так как я была еще ребенком. Но у меня был дар, и служители культа прощали мне эти мелкие нарушения дисциплины.
Я помню ночь моего одиннадцатилетия, когда мои учителя устроили мне праздник по случаю дня рождения. Я убежала. Я испугалась их замкнутых лиц, их натянутых улыбок. Я спряталась, и тогда впервые меня унесло видение… Я погрузилась в воспоминания Драконов, я наудачу выбрала зрелище и вдоволь насладилась им. Именно в этот день я и стала моэной… Я обнаружила, что существует власть, что она может быть только моей властью, что есть возможность покинуть свое тело и не страшиться культа, бросить вызов учителям и всем прочим, кто хотел сделать из меня великую жрицу. – Она тяжко вздохнула под наплывом своих воспоминаний. – Так я защищалась в течение многих лет. Оставаясь в одиночестве, я похищала драконову память только для себя самой. Это был мой тайный приют, моя сила… Я всегда выбирала сцены наугад.
И так однажды я встретила Лэна. С того самого дня все перевернулось. Раньше я заботилась о соблюдении тайны, никогда не оставляла следов, крала воспоминания из тех периодов, которыми пренебрегал культ. С появлением Лэна я забыла об осторожности. Я, несомненно, хотела быть обнаруженной… Я нашла свой ключ для того, чтобы отпереть закрытую дверь и выйти, у меня в руках был последний вызов, который должен был придать мне мужества, чтобы покинуть Храм.
Я похитила воспоминания Лэна в состоянии такого… исступления, что священнослужителям не понадобилось много времени для того, чтобы обнаружить правду. Я была в опьянении, ты понимаешь? От него, от моей дерзости, от моей свободы…
Каждым свиданием с Лэном я мстила за себя. Я вознаграждала себя за то, что с самого рождения вынуждена была смотреть на эти угрюмые бледные лица, которые склонялись над моей колыбелью и определяли за меня мою судьбу. Мне уже невыносимы были их обычаи, поведение, замкнутость, эта их болезненная забота о том, чтобы каждое слово о прошлом было записано… В лоне священного культа Драконов не живут. Они… довольствуются ролью эха прошлого, которое они вызывают к повторному существованию. А мне хотелось ветра, небес и пространства. Хотелось вздохнуть глубоко и свободно, вместо того чтобы постоянно дышать запахами пергамента и пыли, напоминающими о смерти. Я не могу забыть эти гигантские стены, заставленные тысячами священных и магических рукописей, кодексов… Это царство тишины душило меня.
Я швырнула им в лицо Лэна и его похищенные воспоминания. Это было как пощечина… У меня никогда не было сомнений в моих чувствах по отношению к Лэну. Я была искренней, я была влюблена. Но одновременно это было самоубийством, сладостным ядом, который обрекал меня на неизбежное превращение в моэну.
– Ты сожалеешь?
Подыскивая слова, она наморщила нос и улыбнулась:
– Нет. С Лэном я пережила необычайные мгновения. Он был моим пристанищем, моим храмом. Возле него я чувствовала себя свободной. Мы говорили обо всем, часто о вещах незначительных… в особенности о незначительных. О какой‑нибудь песне, о вине… О мелочах жизни, которые делали меня счастливой. Да… поистине счастливой.
– И что ты почувствовала, когда тебя изгнали?
– Вначале я подумала, что воспоминание о Лэне помешает мне насладиться этой новой свободой. Я принадлежала лишь самой себе, а именно этого я и хотела. Однако я думала только о нем, мечтала о нем… В течение нескольких месяцев я скиталась по королевству. Все повергало меня в трепет: толпа, солнце. А потом я понемногу привыкла.
Я припоминаю… одну безлунную ночь. Я жила тогда еще в лесу. Питалась ягодами и дичью. В ту ночь я зашла в какую‑то деревню, переступила порог попавшейся мне на пути харчевни и, прислонившись к стойке, вдруг поняла, что только что перешла в новый этап моей жизни. О, я помню! – Она рассмеялась. – Я была отталкивающе неопрятна. Мои засаленные волосы были похожи на корни растений, лицо покрыто грязью, одета в лохмотья. Трактирщик, в обмен на обещание ежедневно читать ему вслух, предложил мне ванну и комнату на несколько дней. Он был славный малый и очень жалел, что никогда не учился чтению и письму. Я ему пересказывала старые истории из книги, которую он купил за золотую монету, а он разрешал мне уходить и возвращаться когда мне вздумается. Я осталась у него на неделю, потом на две, потом еще на четыре… В конечном счете на год. В течение этого года я научилась владеть оружием, развилась физически… Я посвятила себя полностью своему телу, чтобы забыть о царстве духа. Если не считать чтения, я ни о чем другом не думала. Дни и ночи я отдавала своим упражнениям, и чем сильнее была моя усталость, тем дальше отступали от меня мысли о культе. Затем я отправилась в путь. Я хотела открыть для себя Миропоток, и сделала это. Я стала наемницей, сохранив как единственное воспоминание этот медальон.
Она приподняла его и нажала невидимую кнопку, отчего половинки медальона раскрылись. Внутри, в миниатюрной ямке, оказался золотистого цвета завиток, который она аккуратно извлекла двумя пальцами и поднесла к своим глазам.
– Это…
– Волосы Лэна, да. Я украла это из некрополя в Черном Догосе, когда мы были там с отрядом Черных Лучников.
– Зачем? Я думал, что ты уже сумела тогда… перевернуть страницу, разве нет?
– Нет, Януэль. Я перевернула ее, но так никогда и не закрывала. У меня не было возможности попрощаться с Лэном, жрецы помешали мне это сделать. Тогда я украла эту реликвию. Я украла ее, потому что Слепец поклялся мне, что из пепла одного волоска он мог бы возродить Лэна. На самый краткий миг, чтобы я успела сказать ему «прощай».
– Слепец… Ты говоришь о мэтре Игнансе?
– Да, об учителе из Седении.
– Но этот волосок… Я не понимаю, Шенда. Фениксийцы не обладают такой силой, тебе это хорошо известно.
Она впилась своим фиолетовым взглядом в его глаза и кивнула:
– Я… я думаю, ты прав.
– Ты рисковала жизнью ради меня, зная, что это ложь?
– Я не считаю, что Игнанс солгал мне. Он понял, что мне необходимо в это верить, чтобы продолжать жить. Мы встретились, когда отряд Черных Лучников уже был распущен. Я чувствовала себя усталой. Я надеялась, что чарующее зрелище Миропотока окончательно изгонит из моей памяти Лэна, но я заблуждалась. Я нагромоздила между ним и собою столько приключений, сколько вообще их может быть в жизни наемника. Я много раз ускользала от смерти, я убивала почти все, что существует в живом разнообразии на поверхности этого Миропотока… Я устала от этого, Януэль. В течение всего этого времени память о Лэне ни на минуту не покидала меня. И Игнанс меня услышал. Он нуждался з наемнике, и я согласилась.
– Несмотря на его обещание?
– Да, несмотря на его обещание, – повторила она задумчиво. – Мне прежде всего необходимо было остановиться, притормозить эту безумную гонку, которая вела в никуда. А Седения стоила того, чтобы к ней привязаться. Снег, тишина, горы, куда ни глянь… Я нуждалась тогда в том, чтобы немного отдохнуть, оглянуться назад и посмотреть на тот путь, который я прошла с тех пор, как меня изгнали из Храма.
Слепой старец точно знал, что именно мне хотелось услышать. Я поняла это, только когда мы уже шли с тобой в сопровождении горцев. Он не солгал. Он сделал мне подарок в виде обещания, которое оправдывало право этого медальона на существование. И это было единственное, в чем я нуждалась, поверь мне.
Она умолкла, и Януэль не нарушил ее молчания.
Рассказ Шенды глубоко взволновал его, и, не вполне сознавая, что делает, он медленно склонился к ней. Движимый чувством и уверенностью, что только поцелуй может завершить эту исповедь, он приблизил свое лицо к бледным губам драконники.
– Что ты делаешь? – прошептала она.
Ее грудь приподнялась, как если бы она пыталась восстановить задержанное дыхание. Он продолжал приближаться к ней, ощутив во всем теле трепет желания, которое слишком долго не находило выхода.
– Нет, Януэль, – пробормотала ока, уклонившись в последний момент.
Ее руки ухватили его за плечи и мягко оттолкнули. Он вздрогнул, в глазах его отразилась растерянность.
– Нет, – повторила она смущенно.
Януэль увидел завиток, который она зажала в кулаке. Он медленно поднялся, его голову как будто сдавило тисками. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла неловкой. Он захотел сказать ей, что понимает, но слова застряли у него в горле.
– Януэль… – позвала она, протягивая к нему руку.
Он отпрянул, пошатываясь, с горящими щеками.
– Останься, – сказала она.
Он содрогнулся всем телом. Затем, круто повернувшись, направился к двери. Открыв ее, он застыл на пороге, как если бы собирался ей что‑то сказать. Некоторое время он пребывал в нерешительности, опустив лицо, ссутулив плечи. Она позвала его в последний раз, но он как будто не слышал. Януэль переступил через порог и тихо закрыл за собой дверь.

ГЛАВА 13

По топкой дороге, пересекавшей старый лес в предместье Альдаранша, пять всадников во весь опор мчались по направлению к столице. С наступлением сумерек в окрестностях столицы непрерывно моросил мелкий дождь. Низкие облака скрывали луну и звезды. Глухой стук копыт прокатывался под листвой деревьев, как отдаленный рокот военного барабана.
Эти кони преодолели берега реки Пепла. На их ониксовых шкурах кое‑где были видны пучки обгорелой шерсти. Их гривы напоминали растрепанные космы ведьм. За эти длинные седые гривы всадники держались как за поводья. На месте глаз у коней зияли две почерневшие глазные впадины, в которых кишели мелкие белые черви. Из ноздрей вырывались клубы густого и едкого дыма, который, как саван, стелился над ними.
Во главе кавалькады мчался властитель Арнхем, направлявший Темную Тропу по поверхности Миропотока. Вся сила его духа была полностью сосредоточена на этой задаче. Он не мог позволить себе ни малейшей ошибки. Его сознание удерживало Темную Тропу на грани отрыва, на столь тонком градусе, что самый ничтожный сдвиг в сторону мог разорвать луч, который соединял ее с Харонией. Исполнение этой задачи не допускало никакой неточности или слабости. Требовалось находить искусное равновесие между выживанием и соблюдением тайны, проверять, чтобы никто не заметил их присутствия, при этом постоянно следя за тем, чтобы Харония не прекращала их охранять. Лишь небольшая горстка властителей была способна справиться с этим волшебством. Даже для человека столь могущественного, как Арнхем, это было мучительное испытание, тем более что его подопечные не были простыми солдатами. С немыми и послушными харонцами внутри Темной Тропы всегда было легче привести ее к цели. Напротив, когда речь шла о прикрытии почетных гостей, приходилось считаться с их биотоками и уметь удерживать и направлять их внутри тонкой оболочки Тропы.
Арнхем вышел на краткую связь с харонцем, который в это самое время не останавливаясь гундосил заклинания на берегу реки Пепла, чтобы держать открытой дверь, ведущую в Миропоток. Малейшее расслабление фениксийца‑отступника также могло погубить их. Стоит ему изнемочь от усталости, как Фениксы Истоков молниеносно сомкнутся на Темной Тропе, как огненные челюсти, и начисто обрежут пуповину, которая соединяет всадников с королевством мертвых.
Мысли двоих людей перемешались в ночи. Ни один из них не мог реально различить другого через границу, которая разделяет оба мира. Арнхем почувствовал только, как легкий ветерок коснулся его затылка. Это был воздушный поток, управление которым он определил и который означал, что у фениксийца не возникало никаких особых затруднений. Властитель ответил подобным же образом и вновь перенес все внимание на дорогу.
Подковы его верховой лошади стучали по земле в выверенном ритме. Он пользовался этим ритмом как камертоном, как военным маршем, задающим такт. Каждый толчок его сознания приоткрывал перед ним синий занавес Волны. Тропа, которую он вел, не прорезала Миропоток. Она раздвигала его, теснила и заставляла сжиматься, чтобы ей удалось проскользнуть на его поверхность. Арнхем следил за тем, чтобы рождающееся при этом завихрение оказывалось по возможности минимальным. В противном случае эффект вторжения мог вызвать излучение невидимых концентрических кругов, которые могли встревожить Хранителей территории.
Не шевельнув ни единым мускулом лица, он подумал о своем короле. Эта мысль требовала к себе внимания, и, хотя он знал об ее опасности для Темной Тропы, он уступил ей. Она предлагала ему тревожное удовлетворение, миг опьянения, которым он всякий раз наслаждался как редким и изысканным блюдом.
Король…
Вскорости от него останется не более чем рассеянное ветром воспоминание. Смерть Януэля здесь ничего не изменит. Хотя Арнхем и поклялся убить фениксийца собственными руками, прежде всего он заботился о том, чтобы обезопасить себя от короля. Чтобы он был наконец отстранен от власти, отторгнут своим ближайшим окружением и брошен на растерзание властителям… Заговор, нити которого годами плелись в сумраке замков, отныне готовился при закрытых дверях, в самом сердце королевской крепости.
Смутный шум прервал течение его мысли. Краем глаза он заметил воздушную дыру и немедленно сфокусировал сознание на невидимой ране. Нужно было закрыть ее раньше, чем энергия Волны успеет пролиться внутрь Темной Тропы и вызвать мощную реакцию, которая наверняка будет воспринята Хранителями. Он крепче ухватился руками за гриву своего коня и в мгновение ока затянул мысленную петлю вокруг образовавшейся дыры. Выполнить подобную штопку не составляло особого труда, но она несколько раздробила его сосредоточенное сознание. Ему нельзя было терять бдительность, и он периодически переносился мыслью назад, чтобы укрепить наспех затянутую петлю.
Его подопечные ничего не заметили. Арнхема чрезвычайно интересовал его гость по имени Зименц, который в данную минуту скакал с закрытыми глазами, зажав в руке странную статуэтку из металла, одну из тех, которые он создавал исключительно силой своего воображения. Мастер видений, он был из этих умельцев, которые бродят по дремучим лесам Земли Василисков и могут проникнуть в вашу душу, чтобы почерпнуть в ней материал, необходимый для их изваяний. Арнхем мог по пальцам одной руки перечесть тех, кто мог бы вызвать в нем беспокойство или заставить его усомниться в своей силе в этом мире или в другом. Василиск был из их числа.
Зименц забормотал во сне, обеспокоенный лучиками света, которые плясали перед его закрытыми веками. Ему был хорошо знаком этот сигнал, который, как пламя пожара, высвечивал душу его жертв. Его сухой и черный язык затрепетал от радостного возбуждения. Он так любил греться возле этого чудесного очага, глядя, как огонь пожирает чье‑либо сознание, и чувствовать, как этот жар разливается в его крови подобно эликсиру.
Его левая рука крепче сжалась на железной статуэтке, которую он прижимал к своей груди. Она была высотой в четыре дюйма и воспроизводила ребенка, сидящего с согнутыми ногами прижав колени к груди. По поверхности изделия блестящие темные жилки устремлялись к голове и на макушке образовывали плетеный шлем.
Материал для этой работы выдали ему королевские морибоны. Он терпеливо выкроил из него образ Януэля‑фениксийца таким образом, чтобы можно было гнаться за ним через весь Миропоток.
Отрава, которая текла по венам Сына Волны, была приметна, как подпись. Для каждого Хранителя имелся свой, отличный от других, оттиск Желчи. Королю Харонии понадобилось собственной персоной внедриться в одну из семей королевства Драконов ради того, чтобы добыть некое воспоминание Феникса Истоков, оказавшегося на пути Януэля. В обмен на уникальные еретические труды, веками хранившиеся в королевской библиотеке, жрецы Драконов предоставили в распоряжение короля драгоценные указания по поводу Желчи, обитающей в имперском Фениксе. Зименц ее исследовал. Он определил ее цвет, вкус, форму, консистенцию… Ровно столько признаов, сколько ему было нужно, чтобы утолить голод его грез и изваять эту фигурку.
Она входила в резонанс с Желчью избранника и вычерчивала на поверхности Миропотока невидимый путь, некую дорожку, которую василиск мог разглядеть только в сновидении и которая вела к сердцу фениксийца.
Он погрузился в глубокий сон и оказался в той воображаемой мастерской, которую он создал по своей прихоти. Это была огромная комната с просветом в виде большого бирюзового витража, который, в зависимости от настроения своего изобретателя, пропускал бесчисленное разнообразие световых потоков. Здесь его окружали молчаливые статуи, нагромождения холодного металла, из которого он лепил как из глины. Статуя Януэля царила в центре. Она была выполнена в натуральную величину, оставаясь при этом точной копией статуэтки, которую василиск держал у себя возле сердца. Именно сюда, к подножию этого невещественного памятника, он приходил настраиваться на резонанс между собой и избранником. На поверхности статуи искривленные и переливающиеся всеми цветами отблески отражали, подобно хрустальному шару, все то, что Януэль видел своими собственными глазами.
Жизнь Зименца сводилась к этим выбранным им декорациям, целиком умещалась в этой мастерской, где он смоделировал каждый тайный уголок, каждый изъян, чтобы все казалось как можно более реальным. Он предпочел бы устроиться здесь навсегда, окончательно укрыться в уютном мире своих видений и более не быть обязанным тратить свое время на реальность, которая сопротивляется с таким упорством. В этой мастерской он мог бы получать удовлетворение от своих танцующих рук, придающих форму металлу, от потоков света, от покорных глаз статуй. Будучи властелином своих грез, он находил реальность угрюмой и скучной.
Убаюканный топотом своего коня, он сумел ускользнуть в этот блаженный сон, в котором ничто не могло его потревожить. Он прошелся среди своих молчаливых сотоварищей, позволил своей руке скользнуть по линиям их форм, углубиться в выемки драпировок, потеряться в грациозных изгибах их возвышенной плоти. Тут были только совершенные формы, наделенные нездешней красотой, которая питала его мечты и лелеяла его причуды. Он никогда не искал утешения в горячечных объятиях, хотя довольно было бы одного его леденящего взгляда, чтобы принудить к ним. Тела, которые от его ласк становились размягченными или напрягались, внушали ему такое отвращение, что он уже нигде не находил приюта своим желаниям, кроме как здесь, в этой мастерской. Он кончил тем, что стал питать недоверие к жизни, к постыдной старости, которая всегда искажала самые тонкие черты. Он ненавидел обрюзгшую плоть, дряблую кожу, морщины, похожие на гримасы. Только металл не был подвержен никакому искажению. Его безупречность навеки оставалась нетленной и невредимой.
С тех пор как он попал в королевство мертвых, он становился все менее и менее терпимым по отношению к своему собственному телу, подверженному гниению. Всякий раз при пробуждении он должен был выносить это мерзкое зрелище, признавать, что его плоть превращается в лохмотья. Медоточивые посулы чародеев‑целителей оставляли его безразличным. Его тело наводило на него ужас, и оттого его грезы никогда еще не были для него столь драгоценны.
Он опять что‑то пробормотал, по‑прежнему продолжая спать, и направился к северной стене своей мастерской. Он покрыл эту стену плющом, железная листва которого в сумеречном свете производила впечатление некоего угрожающего хаоса. Местами плющ расползался по полу и останавливался тонкими побегами у подножия искусно обработанной колонны. Она служила постаментом для самого прекрасного его произведения, статуи, к которой он беспрестанно возвращался, чтобы внести исправления в ее неуловимые детали.
Мать Волны.
Она была представлена такой, какой он ее покинул, стоящей на пороге своего фургона со скрещенными на груди руками и чуть склоненным лицом. Она улыбалась ему незабываемой улыбкой, в которой еще и сегодня он черпал утешение. Ноги ее были босы, а длинное платье оставляло обнаженными плечи и подчеркивало благородную линию ее шеи.
Он вздохнул и на всякий случай создал лестницу, которая помогла бы ему подняться на высоту любимого лица. Он преклонил колени на последней ступеньке, с нежностью прижал свои ладони к гладким щекам статуи и склонил голову так, чтобы их лбы соприкоснулись. Его охватила дрожь, и затем он изменил положение своего лица так, чтобы запечатлеть поцелуй на ее тонких губах. Разумеется, он изваял этот рот своими собственными руками, но его главная ценность заключалась в воспоминании, которое он о нем хранил. Воспоминание, которое уносило его на годы назад в этот ветхий фургончик, где жрица любви чуть было не доказала ему, что реальность стоит того, чтобы быть прожитой. В те времена он не знал, кем они были, она и этот ребенок, который играл на воле, когда она принимала своих гостей. Он преклонялся перед ней, как перед богиней, и обожал ее, как те сны, которые ускользают от вас по утрам и покидают вас, обманутого, с восходом солнца. В этой лачуге, между ложем со смятыми простынями и этим медным тазом, в котором он освежал себя водой после любви, была воплощена целая вселенная.
Когда она должна была покинуть его, чтобы посвятить себя иным, чем он, ему казалось, что он умрет. Он умолял ее, угрожал ей, но она никогда не уступала. Сраженный, он окопался в своей воображаемой мастерской. С той поры он никогда не знал других женщин, за исключением этой статуи. В ней была воплощена его меланхолия, и ее красота смягчала муки его души.
Он велел лестнице исчезнуть и вернулся к статуе Януэля, установленной в центре мастерской. Он вспоминал о долгих часах, проведенных около ребенка, когда он учил его, как надо обстругивать дерево, как выточить из простой ветки тонкую заостренную палку, которая сможет пробить кольчугу. Он показывал ему, как надо обрабатывать металл, чтобы починить доспехи, как держать деревянный молоток и бить им, чтобы выпрямить искривленные детали или вернуть им первоначальный наклон, а также обучал его наилучшему способу сплетать кольца, чтобы они могли задержать острие меча. Он так и не преуспел в том, чтобы стать другом или даже учителем для мальчика. Ребенок не был простофилей и догадывался, что василиск делал все это единственно для того, чтобы понравиться его матери.
Впрочем, между матерью и сыном было изумительное сходство. Тот же нос, тот же рот… Эта мысль заставила его вздрогнуть.
Не рисковал ли он, покушаясь на Януэля, задеть его мать?
Вдруг он представил себя рядом с фениксийцем: как он столкнется с этим знакомым лицом, с его; взглядом? Окажется ли он способен смять и раздробить его сознание, изваять свои грезы для того, чтобы разрушить его душу? Мать и сын наделены одной иг той же кровью, кровью Волны, и Зименц знал, что видения никогда не лгут. Перекапывая душу фениксийца, он непременно столкнется с богатыми и подробными воспоминаниями, со сценами, которые он, так или иначе, старался забыть.
Он испустил слабый крик и обернулся, как если бы он искал помощи у статуй, которые его окружали. Что стал бы он делать в присутствии подобных воспоминаний? Осмелился бы он их разрушить, приговорить к небытию? Он заломил руки и бросился к Матери Волны в поисках знака.
– Что я должен делать? – взмолился он. – Мое сокровище… ответь мне, пожалуйста. Твой сын… я должен его убить. Они требуют, чтобы я убил его… Захочешь ли ты меня простить?
Впервые тишина показалась ему враждебной. Он упал на колени перед колонной и стукнул кулаком по металлу.
– Я люблю тебя, – прозвучало как выдох.
Он соскользнул на пол, обвил руками колонну и больше не двигался до тех пор, пока голос властителя Арнхема не прорвал занавес его видений.

ГЛАВА 14

Януэль доверился переулкам города. Ему было грустно. Он шел с чуть откинутой назад головой, позволяя дождю струиться по его лицу. Он думал об этом неуместном поцелуе, о лихорадочном порыве, за который он расплачивался теперешней своей дрожью и потерей способности рассуждать. Его смешавшееся сознание удерживало перед собой только лицо Шенды. Она кружилась перед ним, как призрак, и он моментами вскидывал руки, как будто хотел схватить ее.
Он почти ковылял, пошатываясь и с похмельем в сердце, не зная, куда идет. У него было ощущение, будто он истек кровью, готов рухнуть наземь и уже никогда не сможет подняться. Мог ли он подозревать, какая убийственная сила таится в подобном отказе, в поцелуе, который другой не хочет разделить? Никто, даже учитель Фарель, не предупреждал его об опасности этой уничтожающей муки, которую может причинить любовь. Его душа кровоточила, и он не знал, как ее вылечить.
Фасады цвета ржавчины чередовались на его пути и понемногу вливали неведомый бальзам в его раненое сердце. Через приоткрытые двери он стал различать жаркие помещения и в них мужчин и женщин, собравшихся вокруг кристаллических столбиков и рассказывающих нечто, что доходило до него в виде приглушенного бормотания. На галереях он увидел детей, игравших среди летучих рыбок, которые кружились в серебристом облачке. Ему навстречу попались купцы, сопровождаемые гигантскими черепахами, которые двигались медлительным караваном, таща тяжелые тюки на своих красноватых панцирях; женщины с длинными бирюзовыми волосами, улыбавшиеся ему; лавки, которые открывались к ночи и предлагали странную просвечивающую рыбу, купавшуюся в огромных чашах с медовым ароматом. Он остановился перед такой чашей, заинтригованный этим запахом, и ему предложили попробовать одну из рыб. Ее мякоть была пикантной, сладковатой и сочной. Он двинулся дальше, но ему пришлось посторониться, чтобы уступить дорогу нескольким типам с надетыми на голову медузами. Существо напомнило ему медузниц, те органические шлемы, какими сестры‑альмандинки снабдили их с Шендой для проникновения в Альдаранш. Медузы не скрывали лиц своих владельцев. Сквозь их желатинообразную плоть просматривались черты их лиц и закрытые глаза. Эти люди, казалось, были погружены в молитву и совершенно полагались на медуз как на своих проводников по улицам города.
Пройдя дальше, он вышел на маленькую площадь и вдруг ощутил у себя под ногами вибрацию. Он опустился на колено, чтобы коснуться ладонью истоптанной поверхности. Кожа Тараска была теплой и почти мягкой. Он продолжил свой путь, пока наконец не угодил в тупик, который упирался в широкую полукруглую террасу, продуваемую морским ветром. С нее открывался вид на синий простор, прочерченный полосками пены. Не обращая внимания на дождь, который хлестал его по лицу, Януэль уселся на ограду и замер, устремив взгляд к горизонту.
Он нуждался в этой необъятности, в подобном пейзаже, соразмерном его страданию и таком прекрасном, что он мог бы затмить красоту драконийки. Знакомый теплый трепет коснулся его сердца. Он заглянул в себя и почувствовал, что Феникс проснулся. Хранитель медленно выходил из своего оцепенения и, казалось, черпал помощь в открытой ране, нанесенной Шендой, чтобы распространить свое тепло по всему телу хозяина. Януэль не знал, каким образом может Хранитель так воздействовать на самые простые и чистые переживания человеческого существа, но он заметил, что его боль ослабла и забилась в самый дальний угол души, чтобы избегнуть жгучего пламени крыльев Феникса. Пламя прижгло рану. Лицо Шенды осталось перед глазами, но теперь Януэль мог любоваться его красотой, не испытывая мучений. Он внезапно понял, что отказ не отнимал у него права верить в то, что он любим, что любовь – это сражение, быть может самое благородное из всех, в какие человек вынужден вступать, и что этот поцелуй был только первой атакой. Мужчины, которые навещали его мать, не дрались за то, что они хотели получить. Они этого требовали, они платили и получали желаемое. Теперь он знал, что любовь имеет цену, для оплаты которой не хватит никакого золота.
Шторм, бушевавший в его душе, стал утихать по мере того, как Феникс проявлял свою активность в его теле. Новый жар разгорался в жилах юноши. Он поднялся с определенным решением вернуться к Шенде. Он должен просить у нее прощения. Он догадывался, что больно ранил ее, когда ушел без единого слова, чтобы затеряться в городе.
Он повернулся, чтобы выйти из тупика, и даже икнул от неожиданности, обнаружив, что он тут уже не один.
Пятеро незнакомцев выстроились вдоль улицы и перегораживали ему выход из тупика. Шестой, со шпагой в руке, вышел на середину площади. Он был одет в длинный, до самых лодыжек, плащ из черного бархата, с капюшоном, который маскировал его лицо. Его сообщники были в такой же одежде, но белого цвета и украшенной большим воротником из горностая.
Януэль проклял свою неосторожность. Он был безоружен и одинок, у него почти не было шансов уйти от них, тем более что его противники устроили ему ловушку в стороне от многолюдных улиц, чтобы он не смог позвать на помощь. Он невольно попятился и уперся в замшелую каменную ограду террасы. Если бы он захотел скрыться в той стороне, ему пришлось бы прыгнуть в пустоту и понадеяться на то, что Феникс окажется в силах притормозить его падение. По меньшей мере десять локтей отделяли его от крыши внизу.
Он внимательно присмотрелся к своему ближайшему противнику. Росту в нем должно было быть около трех с половиной локтей, хотя спина его была несколько сутулой. Обут он был в кожаные сапоги и твердо стоял на ногах, не оставляя никакого сомнения в своих намерениях. Движимый инстинктом, Януэль втянул носом воздух, определяя, нет ли в воздухе зловония Харонии, но ничего специфического не почувствовал. В таком случае, с некоторым облегчением объяснил он себе, это могут быть только люди… убийцы, которых спешно отправило сюда королевство мертвых, за неимением возможности добраться до него с помощью Темных Троп. У него мелькнула мысль воспользоваться властью Волны, но он пока не осмеливался прибегнуть к этой крайней мере. Он сомневался, что противник оставит ему время для выхода в иную реальность, подобного тому, который он пережил в Башне Альдаранша и который позволил ему (не вполне понятным образом) вырвать жемчужины жизни из сердец имперских эмиссаров.
Он подумал о возможности напасть на незнакомца неожиданно, застать его врасплох и тем ослабить, но, взвесив свои возможности, понял, что подобный наскок был заведомо обречен на неудачу. Противник как будто угадал его колебания и поднял острие своей шпаги, которое он до тех пор держал опущенным вниз.
– Кто вы? – крикнул Януэль.
Человек не произнес ни слова и отвернул, в качестве единственного ответа, полу своего плаща. Он положил руку на ножны точно такой же шпаги, как первая, обнажил ее и бросил на землю. Затем подтолкнул ее ногой к фениксийцу.
Тот нахмурил брови. Он опасался подвоха, и его взгляд застыл на лежавшей у его ног шпаге. Это был химерийский клинок с посеребренной головкой эфеса. Только когда противник сделал еще один шаг в его сторону, Януэль покорился необходимости и поднял шпагу. Прикинув на руке ее вес и определив для себя центр тяжести, он тотчас принял боевую позицию. Он вспомнил выпады, заученные в детстве, а также те, которые пыталась вдолбить ему Шенда за время их странствий. Мысленно он попросил Феникса быть наготове и ринулся на противника.
Из‑за дождя дорога стала скользкой, и его атаке не хватило точности. Незнакомец чуть отступил и с легкостью отбил удар, нацеленный ему в грудь. Из‑под его капюшона вырвался смешок, прежде чем он атаковал в свой черед. Его финта была изящна, несмотря на мешавший движениям плащ. Януэль парировал смертельный выпад и почувствовал, как неистовая сила удара отдалась в его руку. Он сморщился и отскочил, чтобы оказаться вне пределов досягаемости. Незнакомец издал смешок на тон ниже предыдущего и начал медленно и выжидательно обходить его по кругу.
Януэлю приходилось вертеться на одном месте, чтобы оставаться все время лицом к противнику. Он искал изъян, какую‑нибудь слабинку, на которой он мог бы сыграть, чтобы взять верх. Несмотря на усилия драконийки и на опыт, приобретенный в детстве с помощью учителей фехтования, он никогда не считал себя настоящим воином. Разумеется, он знал массу технических приемов, но Шенда предупреждала его: необходимо развивать свой стиль и ежедневно совершенствовать его, чтобы определить границы своих возможностей и отыскать свои козырные приемы.
«Слова, – мысленно проворчал он. – Ничего, кроме слов…»
В его багаже было только разнообразие приемов и знание теории, воспринятое от наставников, которые надеялись, занимаясь с ним, добиться таким образом дополнительной благосклонности его матери. Он был для них лишь средством, ребенок, которого они использовали для того, чтобы набить себе цену. Он отогнал эту мысль и сосредоточился на поединке.
Его противник неожиданно остановился. Вдали загремел гром, и молния осветила террасу призрачным светом. Януэль смахнул капли дождя со своего лица и, предчувствуя неминуемую атаку, решил перехватить инициативу. Он сделал вид, что отступает назад, и затем, оттолкнувшись левой ногой, сделал рывок к противнику, целясь ему в голову. В последний момент он отвел шпагу, симулируя защиту, чтобы ударить в сердце. Два лезвия скрестились в снопе искр. Ни один из дерущихся не пожелал разорвать сцепление. Их тела почти столкнулись, и Януэль увидел в глубине капюшона глаза своего противника.
Два темно‑синих кружка, которые пробороздила вспышка молнии. Как будто каждый глаз захватил эту молнию в плен.
Изумление заставило его разорвать эту стойку лицом к лицу. Противник тут же воспользовался его замешательством и наотмашь полоснул острием по его груди. Брызнула кровь, и у Януэля от боли вырвался крик. Из‑под капюшона послышалось удовлетворенное фырканье.
Януэлю стало ясно, что у него нет никаких шансов на успех. Этот человек опередил его атаку с ошарашивающей легкостью и, очевидно, нанес ему эту царапину только в порядке предупреждения. Яяуэль взглянул в сторону его сообщников и закрыл глаза.
Едва его веки сомкнулись, как в тот же миг установился его контакт с Хранителем.
«Можешь ли ты вложить в мои руки всю твою силу? – спросил он. – Дать мне возможность отвести его шпагу голыми руками?»
Феникс ответил согласием. Януэль открыл глаза и швырнул свою шпагу прочь. Его противник прищелкнул языком, пожал плечами и бросился в атаку. Фениксиец позволил лезвию приблизиться к себе вплотную и взмолился, чтобы только Хранитель не ошибся. Его руки взметнулись и ухватились за лезвие шпаги. Брызнули всполохи красноватого пламени. Они обвились вокруг стального клинка, пестрыми языками поднялись вдоль его рук и угасли.
Шпага осела в двух местах, начисто срезанная там, где руки Януэля сомкнулись на металле, подобно плавильным клещам. Незнакомец содрогнулся и хотел отскочить, но фениксиец оказался намного проворней. Его руки слегка расслабились, кисти нырнули под капюшон и вцепились в горло противника.
– Остановись, Януэль! – взвыл незнакомец.
Работа Феникса в мозгу Януэля чуть было не заглушила крик его жертвы. Его пальцы застыли. Он услышал приглушенное потрескивание волосков, которые коробились от воздействия жара.
– Януэль, – повторил незнакомец, – отпусти! Голос был знакомый, он как будто донесся из прошлого.
Не может быть…
– Капитан Сокол… – прошептал Януэль, как оглушенный.
Человек медленно поднял руки к лицу и откинул капюшон.
– Капитан… – вновь пробормотал Януэль.
На постаревшем лице Сокола отразилось подлинное облегчение, когда Януэль убрал свои обжигающие руки и велел Фениксу отключить воздействие. Капитан был все тот же, каким его сохранила память Януэля. Мужественное квадратное лицо, широкий лоб, волевой подбородок и полные губы. Правда, от его длинных черных волос осталось что‑то вроде сероватой тонзуры, а его глаза… глаза, некогда сиявшие голубизной, стали теперь как два темных шара, прочерченных крошечными молниями.
Януэль оглянулся на его сообщников, на случай если речь все‑таки шла о ловушке, но люди в белых плащах не двигались.
– Это воинствующие монахи, – сказал капитан, проследив за его взглядом. – Каладрийские братья милосердия. Они здесь, чтобы тебя защитить…
– Но почему? Зачем надо было нападать на меня? – запротестовал Януэль.
– Я не собирался тебя убивать, – возразил Сокол, приложив руку к своей покрасневшей шее. – Я просто хотел убедиться, что легенда не врет.
– Ценою того, что ты мне сделал! – зарычал фениксиец, показав шрам у себя на груди.
– Да.
– Ты же мог меня убить… – добавил он не очень уверенно.
– Не рассказывай мне сказки! Это едва не обернулось совершенно иначе!
– В самом деле, – согласился юноша, слабо улыбнувшись.
Буря, поднятая в его теле Хранителем, стихала. Капитан приблизился к нему и сжал его в своих объятиях:
– Я рад, что снова встретился с тобой. Януэль был смущен, но, уступая чувству, ответил на объятие и в свою очередь обнял за плечи своего старого учителя фехтования.
– Ну и манеры у тебя, однако!
– Малыш, – ответил он, отстраняясь, – я же должен был выяснить, хорошо ли ты усвоил мои уроки. И… как я заметил, ты выучил еще и другие, – заметил он, кивнув на его руки.
– Это Феникс…
– Догадываюсь. Вплоть до особого распоряжения, мне никогда еще не случалось так раскалить шпагу, чтобы сломать ее пополам! – расхохотался он. – Давай‑ка пошли со мной. Все эти мелкие махинации меня чертовски высушили. И я должен кое‑что с тобой обсудить.
– Эти молнии… в твоих глазах?
– В том числе и это. Но не раньше, чем я опрокину кружку пива, – сказал в заключение Сокол, увлекая его за собой.
Они устроились в скромном трактире, прилепившемся к городской стене. Одно‑единственное помещение, где посетителей рассаживали вокруг больших низких столов из грубо обтесанного дерева, обложенных валиками в чехлах синего шелка, освещалось масляными лампами. Монахи‑воины уселись поодаль, оставив Януэля с капитаном перед большими бокалами, наполненными пенной влагой.
– Это пиво, малыш, настоящий дар небес, – пригубив, прокомментировал Сокол.
Януэль не ответил. Капитан оживлял такие воспоминания, что ему не удавалось полностью отдаться ощущению реальности. Перед ним был один из редчайших мастеров фехтования, в котором он когда‑то надеялся признать отца, и в его обществе, именно сейчас, перед внутренним взором Януэля предстал образ матери…
Он вообще не мог представить себе Сокола без нее. Прошлое возвращало их вместе, обнявшихся и счастливых, до того самого пасмурного дня, когда он их покинул без всякого объяснения. Охваченный приступом меланхолии, юноша надолго погрузился в молчание, с любопытством наблюдая за молниями, которые вспыхивали в глазах капитана. Последний допил свое пиво, вытер губы тыльной стороной кисти и улыбнулся:
– Я примкнул к ордену Пилигримов. Януэль кивнул.
– Как ты нашел меня? – холодно поинтересовался он.
– Это они тебя нашли. – Он указал на каладрийцев. – Не я.
– Зачем же было скрываться?
– Скрываться? – запротестовал капитан. – Я просто хотел убедиться, таков ли ты в самом деле, как мне рассказывали.
Януэль вздохнул и скрестил руки на груди. Он не притронулся к своему бокалу с пивом.
– Кто послал тебя, Сокол? Кто и почему?
– Ты очень изменился. Ты кажешься таким самоуверенным! – отозвался тот с иронической усмешкой.
– Ответь на мой вопрос. Лицо Сокола омрачилось.
– Ты забываешь, чем ты мне обязан…
– Нет, я ничего не забываю. Ни то, как ты обучал меня владеть оружием, ни то, как ты оставил мою мать однажды утром, даже не сказав ей «до свидания».
Сокол отвел глаза и проворчал:
– Ты был слишком мал, чтобы понять…
– А ты слишком стар, чтобы вести себя как мужчина, – хлестнул его фениксиец. Он поднес к губам свой бокал и сделал долгий глоток, прежде чем добавить: – Она бы тебя послушалась, капитан. В тот день ты совершил ужасную ошибку.
Сокол стряхнул рукой невидимую пылинку:
– Здесь я с тобой согласен. Это была ошибка. Я испугался.
– Испугался чего?
– Ее противодействия. Испугался, что она не оставит мне шанса на то, чтобы…
– Стать ее мужем. Да, она подумала об этом, – прошептал Януэль.
Он снова отчетливо увидел свою мать в фургончике, как она, расплакавшись, упала на постель с осунувшимся лицом. В тот день она не произнесла ни слова и лишь время от времени выходила посидеть на крылечке, глядя вдаль и надеясь дождаться появления капитана.
– Мне лучше было уйти, – признался капитан почти неслышно.
– Что тебя заставляет так думать?
– Ты, Януэль. Черт бы меня побрал! – воскликнул он, ударив кулаком по столу. – Она была Матерью Волны, а я… заурядный учитель фехтования.
– Ты же не знал тогда об этом.
– К счастью…
– В таком случае зачем тебе было ее покидать? Сокол прикончил свой бокал одним глотком и знаком велел трактирщику повторить.
– Я был измучен, малыш. Я устал наблюдать, как в каждой битве погибают мои старые друзья, устал убивать, ходить строем, быть здесь и нигде, жить под грохот боевых барабанов… Я познакомился с членами ордена намного раньше, чем покинул твою мать, и долго отказывался стать одним из них. В ту ночь… бушевала гроза. Я видел молнии, их мощь… их сверкание. Я взглянул на твою мать и понял, что люблю ее больше всего на свете. Это правда, Януэль, я любил ее, но она… она была шлюхой.
Он произнес это последнее слово на выдохе, опустив глаза.
– И что же? – спросил Януэль с холодом металла в голосе.
– Не заставляй меня говорить об этом.
– Напротив, я хочу это услышать. Капитан пожал плечами:
– Ну хорошо. Суть в том, что… что я не мог забыть обо всех тех, кто переступал порог фургончика и кого так… приветливо принимала твоя мать.
– Ты должен был знать почему.
– В ту пору я не знал, кем она была, а это, поверь мне, совсем другое дело.
– Очень может быть.
– Это именно так, Януэль. Теперь я знаю, что дар ее тела был чем‑то более важным, чем удовольствие, что она давала гораздо больше, чем просто объятия в старом фургончике. Понимаю, что я мог бы догадаться и увидеть, до какой степени навещавшие ее солдаты были счастливы. Понять, что она врачевала их страхи, что она старалась сделать для них менее мучительной мысль о том, что наутро им предстоит погибнуть на поле сражения. Я мог бы понять все это, но… в то время вообразить, чем она была в действительности и почему она кочевала по дорогам войны… Ты не можешь упрекать меня в том, что я не знал этой тайны. Она ни единым намеком не обмолвилась об этом. – Он поудобнее устроился на подушках и с улыбкой принял новый бокал из рук трактирщика. – Конечно, все это не оправдывает мой уход. По правде говоря, я думаю, что был не в силах забыть, чем она занималась. Мы встречались когда придется, в зависимости от военных действий, и с каждым годом наша связь становилась все крепче… Я понял, что настанет день, когда мы уже не сможем расстаться, когда я должен буду принять ее прошлое, чтобы жить рядом с ней. Я предпочел уйти. И за это я должен просить у тебя прощения.
– Да. Стало тихо.
– Мне кажется, – добавил Януэль потеплевшим голосом, – что я долго хотел возложить на тебя ответственность за ее смерть.
Капитан нахмурился:
– Почему? Я уже был далеко.
– Именно. Если бы ты остался с ней, ты бы ее, может быть, спас…
– От харонцев? Я сомневаюсь в этом.
– Все равно. Вначале я упрекал в этом себя за то, что был не способен ее защитить. Потом я понял, что ничего бы не смог сделать, и… подумал о тебе.
– Ты хотел найти виновного?
– Разумеется. Из всех, кого я знал в ту пору, не припоминаю никого, кто был бы так близок к ней, как ты. Ты был идеальным вариантом.
– А теперь?
– Теперь у меня уже нет желания искать виновного. Я принял ее смерть, и… сожалею только о том, что ты не сделал ее счастливой, оставшись с ней.
– Мне очень жаль.
– Не будем об этом.
– Берегись, я ловлю тебя на слове.
Януэль попытался улыбнуться и взял свой бокал:
– Поднимем наши стаканы, капитан. За то, в чем я тебя упрекаю, и за то, что мы вновь нашли друг друга!
– За твои упреки! – ответил Сокол, подмигнув и принимая приглашение.
Януэль согласился.
Они выпили молча, и каждый почувствовал, что этот глоток открывает новую страницу в истории их жизни.

По прошествии некоторого времени, когда бокалы уже стояли на столе, Януэль вновь стал серьезен:
– Зачем ты здесь?
– Затем, чтобы ты без помех добрался до Каладрии.
– Но ты же из Пилигримов.
– Орден порою оказывает услуги тем, кто ищет его покровительства. Монастырь попросил у главы ордена разрешения для меня отправиться в этот город, чтобы встретить тебя, ввести в курс некоторых вещей и увериться в том, что ты благополучно доберешься до берегов Каладрии.
– Но почему они пожелали поручить это именно тебе? Монахи‑воины здесь, не так ли? Разве их недостаточно?
– Откровенно говоря, я не знаю. У монастыря свои соображения, и ни я, как, впрочем, и ни орден, мы не желаем их узнавать. Несколько дней назад я получил письмо с приказом как можно быстрее добраться до Альдаранша, чтобы отправиться в путь. Я нашел странноприимных братьев, которых ты здесь видишь, и мы вместе организовали твою охрану.
– Не предупредив меня?
– Мы бы это сделали рано или поздно, но у меня были две основательные причины отложить этот момент. Одна причина сугубо личная – организовать нашу маленькую стычку…
– Скверный замысел, – убежденно сказал Януэль, проведя указательным пальцем по красной полосе, красовавшейся на груди.
– Оно, конечно, так, замысел скверный…
– Продолжай, – усмехнулся Януэль.
– Я хотел также воспользоваться случаем и понаблюдать за твоим окружением. Например, выяснить, не опасен ли этот Черный Лучник. Или эта драконийка не рискует ли в…
– Стоп! Сразу предупреждаю – Шенда безупречна.
– Безупречна? – удивился капитан, понимающе улыбнувшись. – И в каком качестве, малыш?
– Я ей абсолютно доверяю, этого довольно.
– Ей или ее грудям? – засмеялся Сокол.
Рука Януэля дернулась над столом и крепко ухватила его запястье.
– Никогда больше не смей говорить о ней непочтительно, – сказал он капитану, испепеляя его взглядом.
– Ничего себе!
– Ты понял? – спросил он, еще усилив свой захват.
– Ладно, малыш, согласен. Януэль отпустил его.
– Ты любишь ее? То есть я хочу сказать, вы…
– Я не хочу об этом говорить.
– Почему?
– Это тебя не касается.
– Здесь ты прав.
– Вернемся к твоему поручению, – буркнул Януэль.
– Да. Итак, в этом городе есть храм Пилигримов. Я ему подчиняюсь, но мне дана полная свобода во всем, что касается твоей охраны.
– Ты полагаешь, что я нуждаюсь в ней? Капитан заморгал глазами:
– Нуждаешься ли ты во мне, это ты хочешь сказать?
– До сих пор я выпутывался без тебя.
– Я это ценю. Но берегись, уверенность в себе опьяняет с каждым глотком. Я знавал приятелей, захмелевших вот так же, они теряли бдительность.
– Кто мог бы достать меня здесь, в этом городе?
– Темные Тропы могут проникать повсюду, Януэль. Даже в открытом море.
Внезапно у Януэля возникла дерзкая мысль.
– В таком случае подари мне путешествие. Ты же пилигрим. С помощью ваших молний я мог бы оказаться в Каладрии еще до заката солнца.
– Это не так просто.
– Почему? – Януэль склонился к нему с загоревшимися глазами.
– Требуется время, чтобы ты смог передвигаться с помощью молнии, время, необходимое для тренировки тела, которое подвергнется испытанию. И в любом случае орден откажет.
– На каком основании? Я думал, они хотят меня защитить. Наилучшее средство для этого – открыть мне двери вашего храма!
– Нет, Януэль. Не создавай себе никаких иллюзий. И в особенности не стоит недооценивать наше влияние. Между каладрийцами и нами существуют сложные и двусмысленные отношения, засоренные заговорами и предательством. Пилигримы подобны фениксийцам. Мы ревниво бережем наши тайны и нашу свободу. Остальное – дело дипломатии. Мое присутствие здесь ничего другого не означает. Одна из услуг, оказываемая среди прочих, и ничтожная пешка, передвигаемая по шахматной доске Миропотока. Ничего больше. Сегодня я оказался с тобой, потому что они этого захотели. Завтра я могу исчезнуть.
– Но осознает ли орден, какова ставка в этой игре?
– Я надеюсь.
– Они посылают тебя, чтобы ты меня защищал, и отказывают мне в молнии. Как я должен это понимать?
– Никак.
На несколько мгновений повисло неловкое молчание.
– Хорошо, – заключил Януэль, делая вид, что встает, – останемся при своем…
– Нет, – прервал его капитан, – постой! Януэль остановился в нерешительности. Сердце твердило ему, что необходимо стереть воспоминания о прошлом, забыть слезы матери, забыть ту ночь, когда харонцы ворвались в фургончик, не встретив сопротивления, забыть также и то, что этот человек, возможно, был единственным, кого любила его мать. Просто принять эту неожиданную поддержку, которую ему предлагали каладрийцы. Конечно, эта помощь должна была исходить всего лишь от пожилого человека с поседевшими волосами, но значило ли это, что ему нельзя доверять? Чего он опасался? Человека или ордена, который стоял за ним? Или, быть может, это была просто гордыня, убежденность в том, что он сумеет исполнить свой замысел с помощью тех, кого он выбрал сам.
На секунду он закрыл глаза и увидел во тьме лица Шенды, Чана и даже Фареля, соединенные вместе. Он любил их всей душой, они были его опорой, его корнями… Каждую секунду он боялся их потерять, потому что однажды он уже потерял ту, которая значила для него больше всего на свете. Хотя он и принял смерть своей матери как неизбежность, ощущение того, что он не сумел ее защитить, накрепко засело в нем; и в эту самую минуту в этом маленьком трактире он страшился вновь открыть свое сердце, отдаться душой и телом нетронутому братскому чувству, какое он испытывал к капитану Соколу. Страшился еще и потому, что не хотел вновь потерять его.
– Прости меня, капитан, – тихо сказал он.
– За что?
– Я не поблагодарил тебя за то, что ты здесь, рядом со мной.
– Пустяки, – пробормотал заметно смущенный капитан.
– Мне хотелось бы познакомить тебя с моими спутниками, – расщедрился Януэль.
– Я не знаю…
– Ты хочешь остаться в тени?
– Ты не дал мне времени об этом сказать. Есть некоторые важные детали, в которые я должен тебя посвятить.
– Я тебя слушаю.
– Прежде всего, у меня есть для тебя вот это. Он знаком подозвал к себе одного из каладрийцев.
Монах‑воин подошел к их столу и положил на него нечто завернутое в черный шелк и формой напоминающее меч.
– Мне дала его твоя мать, – сказал Сокол. – Ей хотелось, чтобы его передал тебе именно я, когда сочту тебя способным владеть. им. Когда я уходил от вас, то засомневался, забирать ли его с собой, но потом… я сказал себе, что у меня будет предлог в один прекрасный день вернуться к вам. – Он положил руку на шелк, скрывавший оружие, и продолжил: – Я предполагаю, что этот меч ей доверили Волны. Я улучил момент показать его кузнецам ордена, и все сошлись на том, что фактура его… уникальна. Иными словами, я думаю, что это один из мечей Сапфира.
Януэль почувствовал спазм в горле и сглотнул слюну. Легенда о Сапфире была неотделима от истории Миропотока. В ней упоминались пять мечей, выкованных первыми людьми, пять мечей, закаленных в первобытных ручьях и ставших вместилищем Разящего Духа. Каждая битва Истоков разрешалась от бремени Разящим Духом – таинственной сущностью, которая вбирала в себя грохот, свирепость и силу этих титанических столкновений между Хранителями.
Легенда…
– Я знаю, о чем ты думаешь, – серьезно сказал капитан. – И уверяю тебя, что легенда не лжет. Твоя мать предупредила меня: всякий, кто помимо тебя попробует воспользоваться этим мечом, рискует неминуемо от него погибнуть. Один друг попытался… Его буквально искромсало невидимой силой изнутри на мельчайшие части в тот же миг, едва он сжал рукоятку. Останки рассеяло по всей округе. Все, что осталось от него, я схоронил в ларце размером с мой кулак, и с той поры я уже никогда не пытался проникнуть в тайну этого меча. Я считаю, что только Волна вправе им владеть. Волна или избранник, то есть ты. – Он умолк и прошелся рукой по скрытому контуру оружия. – По крайней мере я надеюсь, что это так, – добавил он с легким беспокойством. – Я полагаюсь исключительно на суждение твоей матери. Если она ошибалась, ты умрешь.
Януэль кивнул. Его ладони были влажны.
– Я ничего не знаю о его могуществе, – заверил капитан. – Я не знаю, существует ли в действительности Разящий Дух, или он давно уже умер, за неимением возмолсности служить владельцу, и будешь ли ты в состоянии в противном случае подчинить его себе. Дело тут, должно быть, в том, что этот меч живой. Я это услышал, малыш. Когда им завладел мой покойный друг, я услышал вздох, как будто исходящий от тысячи Грифонов. Он был как шорох, казалось выходивший из земли, и от него обезумели все животные в округе и чуть было не рухнула соседняя ферма. Я знаю только одно, Януэль. Мне было поручено сторожить этот меч, пока не придет его час. Мне кажется, он настал.
Януэль благоговейно коснулся бахромы, отсрочивавшей край ткани, и раскрыл оружие. Меч обнажился. В нем было более двух с половиной локтей в длину, и, судя по размеру рукоятки, он был двуручным. Лезвие слегка загибалось к концу и было прорезано наискось бегущими миниатюрными бороздками, в которых струилась голубоватая влага, подчиненная закону челночного движения.
– Первичные струи… – шепнул Януэль. Искусно вырезанная головка эфеса воспроизводила нескольких Хранителей, сплавленных воедино и увенчанных господствующим над ними Фениксом, чье пламя обвивалось вокруг рукоятки. Невероятной древностью веяло от четырех ее ответвлений тончайшей работы, параллельных лезвию. Четыре рукоятки для четырех других мечей Сапфира.
Януэль осторожно провел пальцем по кромке меча. Бесценное изделие, дошедшее из глубины веков, хранило отдаленный шум титанических битв, предшествовавших рождению Миропотока. Ни на единый миг не пришло ему в голову усомниться в словах матери… Его рука на секунду зависла над гардой. Он взглянул на капитана и понял, что стоит перед последним испытанием, с которым свершится признание его законным наследником Волн.
Он медленно выпрямился и один за другим сомкнул свои пальцы на рукоятке. Холодное прикосновение стали заставило его вздрогнуть. Его рука скользнула в гарду, как в литейную форму, и он закрыл глаза.
Ничто не изменилось в первый краткий миг. Он услышал свистящее дыхание капитана, смутный шум улицы, беспокойное покашливание монаха‑воина. Затем, без малейшего сигнала об опасности, его душу затопила некая сущность, подобная внезапному могучему приливу. У него вырвался глухой вопль, и он отпрянул назад, не в состоянии удержать эту психическую волну, которая обрушилась на его сознание с неслыханной силой.
Его мускулы напряглись, как струны, готовые лопнуть. С его сжатых губ сорвался пронзительный стон. Разящий Дух воплотился в темном ревущем потоке, излился в его мозг, заполонив собой мысли.
И немедленно на пути захватчика встал Феникс Истоков. Обе сущности застыли в неподвижности, изучая друг друга, как дикие звери над спорной добычей. Оконечность потока горделиво поднялась и, подобно змее, заколебалась волнами.
Соперничество восходило ко временам первобытного хаоса, противостояния между двумя стихиями Истоков. Остолбеневший Януэль понял, что ему не выжить, если они решат сразиться на арене его души. Ценой чудовищного усилия он вырвался из когтей охватившей его боли и, презрев опасность, встал между Хранителем и Разящим Духом. Он представлял собою не более чем крошечную фигурку у подножия гигантского потока, отливающего сапфиром, и огненной птицы, охваченной пожаром гнева. Ослепленный их скрестившимися лучами, он понял, что только двойное право наследия, исходящее и от Завета, и от Волн, может дать ему шанс скрепить договор о ненападении между обеими стихиями.
Человек воды и огня.
Сын Волны и фениксийский подмастерье.
Его голос возвысился, как в молитве. Вдохновленный Заветом, он от своего имени приказал обеим сущностям заключить священный союз. Он предложил пламени Феникса смириться с темной водой первобытных ручьев. И приказал Разящему Духу открыть русло своего потока для огненных языков Хранителя.
Стихии приблизились одна к другой. Шпоры птицы вытянулись и слегка коснулись зеркальной поверхности притихшего потока. Над тем местом, где они соприкоснулись, взвилось облако горячего пара, сопровождаемое оглушительным шипением. Взмахнув крыльями, Феникс отстранился и повернул к Януэлю свою вытянутую головку. В рубинах его глаз читалась растерянность. Разящий Дух также отпрянул в пенном облаке и возобновил свои угрожающие покачивания.
Янузль растерялся, охваченный подступающей паникой. Его молитвы оказалось недостаточно. Через мгновение обе стихии бросятся друг на друга и сомнут его. Во имя чего мог он призвать их к священному союзу? Почему они соперничали в его душе, где царствовал волшебный сплав огня и воды?
Разящий Дух перестраивал свои силы и на глазах разрастался в ширину. Устремляясь на Хранителя, поток становился тонким, как острие шпаги. Покинутый и беспомощный, Януэль напряженно думал, стараясь не слышать гула, который раскалывал его сознание. Неужели противостояние было неизбежно? Даже если Разящий Дух воплотил в себе хаос и стихийную необузданность Истоков, все же он родился в пене Волны, которая прежде всего является источником жизни. Как и Феникс и все остальные, кто не позволил Харонии накрыть Миропоток своим зловещим саваном.
Взывая к этой первобытной силе жизни, он потерпел поражение.
Феникс удлинил свой огненный клюв и, направив его на Разящего Духа, набирал высоту, необходимую для атаки. Сердце Януэля сжалось, когда он отчетливо различил в его глазах сумрачный блеск ярости и смерти, которым он приготовился уступить. Уступить Желчи.
В тот самый миг, когда птица уже неслась стрелой вниз, Янузль понял, что единственной объединяющей силой для обеих сущностей с самого начала была Желчь. Он позволил себя провести, поверив, будто Большому Пожару удалось выжечь ее в душе Феникса. И сами Мэтры Огня дали себя обмануть.
Фениксиец не знал, как ее призвать, и инстинктивно открыл ей свое сердце. В то же мгновение он заметил, как черные и дотоле невидимые прожилки Желчи проявились на оперении птицы и слегка окрасили завихрения ее противника. Феникс притормозил свое падение в последний момент. Его клюв скрестился с копьевидным потоком в пронзительном шипении. Януэль подумал, что не успел, что было уже слишком поздно, но в этот момент столкновение между стихиями уже превратилось в поцелуй.
Оживленная мирным договором, скрепленным от ее имени, Желчь сосредоточилась на оконечностях обеих стихий, чтобы выплеснуться в виде циклона, черного и насыщенного парами. Поток ее разрастался с ошеломляющей скоростью. Он захватил и Феникса, и Разящий Дух, а потом пронесся над Януэлем, пахнув на него дыханием абсолютной и примитивной жестокости. Сделав вдох в эпицентре циклона, он понял, что Желчь и жизнь всего лишь неразрывное целое. И потерял сознание.

ГЛАВА 15

Голос отдавался где‑то вдалеке. Ему хотелось не обращать на него внимание, но тот настаивал, пробирался в извилины его измученного мозга и упрямо стучал на пороге его сознания.
Он открыл глаза.
– Ты жив, малыш! – воскликнул Сокол, крепко сжимая его в своих объятиях. – Черт бы тебя побрал, я уж было подумал, что это конец!
Мертвенно‑бледный, Януэль позволил капитану помочь ему встать. Несколько монахов‑воинов наблюдали за ним с тревогой и одновременно с облегчением. Он узнал обстановку трактира и поискал глазами меч.
– Он здесь, – успокоил его Сокол.
Януэль увидел его рядом с собой и поджал губы. Желобки, бороздившие его наискось, потемнели.
– Как ты себя чувствуешь? – осведомился капитан, протягивая ему бокал. – Выпей немного, ты бел, как простыня.
Фениксиец с благодарностью взял пиво и утолил жажду маленькими глотками. Его руки дрожали, но он больше не испытывал боли. Он обратился мыслями к Фениксу, но Хранитель спал в его сердце и был недоступен. Он попытался ощутить присутствие Желчи, поискал какого‑нибудь указания на выпущенный на свободу яд, но не заметил ничего тревожного.
– Что произошло? – спросил капитан.
– Это касается только меня, – ответил он без колебаний.
Сокол кивнул головой и сел с ним рядом.
– Я должен сделать тебе последнее сообщение, – сказал он хриплым голосом. – Это довольно щекотливый вопрос, и это… из‑за этого в том числе я выбрал настоящий момент, чтобы передать тебе этот меч. – Он откашлялся и продолжал: – Уже почти пять лет, как я стал пилигримом, Януэль. Я отказался от всего, чтобы предложить остаток моей жизни ордену и его власти. Я… я не имею права выбирать, и в эту самую ночь я должен был исполнить приказ… несовместимый со всем тем, что для меня имеет цену здесь, около тебя.
– Ты мог бы выражаться яснее?
– Яснее, да… – сказал он с усталостью в голосе. – Слушай меня внимательно и постарайся, со своей стороны, понять. У ордена есть свои соображения, которые нам, странникам, не дано постичь. Среди них имеется одно, требующее, чтобы мы иногда оказывали помощь лицам… не вполне заслуживающим путешествия молнией.
Лоб Януэля наморщился.
– Лицам настолько малопочтенным, что некоторые из странников порою отказывались от своего обета и предпочитали покинуть орден, чтобы сохранить верность своим принципам.
– Можно подумать, что ты говоришь о харонцах, – рассмеялся фениксиец.
Капитан отвел глаза и потер рукой свой подбородок.
– Именно, – закончил он. – Харонцы…
– Ты шутишь?
– Мне бы очень хотелось, чтобы это было шуткой, – сказал он мрачно. – Но это сущая правда.
Януэль почувствовал, как его заполняет еле сдерживаемый гнев.
– Ты являешься охранять меня, – проскрежетал он, – и утверждаешь при этом, что орден работает на Харонию. Но в какую игру играешь ты, капитан?
– Я не играю, малыш, я исполняю приказы, и тот, что я получил сегодня ночью…
– Ты привел харонцев сюда, в этот город! – вскричал Януэль.
– Одного властителя и его спутников.
Януэль воздел руки к небу и испепелил капитана взглядом:
– Мне следовало бы убить тебя за это.
– Очень может быть. Но я тебе нужен.
– Для чего?
– Я, наверное, единственный, кто способен помочь тебе от них ускользнуть.
– Я должен трястись при мысли о встрече с властителем?
– Нет, о нем я не говорю.
– О его агентах?
– Ты их знаешь… в прошлом они все были твоими наставниками.
– Да о ком ты говоришь, наконец?
– О Жаэль, Зименце, Афране и Кованом. Они стали харонцами, обладающими необычайным могуществом, и они пришли, чтобы тебя убить.
Януэлю показалось, будто острый кусок льда пронзил ему сердце. Он едва отдышался и с ужасающей ясностью увидел лица четырех учителей. Они возникли из мрака его детства как страшные призраки, вызвав у него длительный озноб, и, чтобы справиться с ним, ему пришлось сжать кулаки изо всей силы.
– В эту минуту, – добавил капитан, – они отдыхают за оградой нашего храма. Пока они внутри, они будут неприкосновенны. Но как только они окажутся в состоянии его покинуть… начнется охота.
– Это так абсурдно! – слабо запротестовал фениксиец.
– Да, моему жребию не позавидуешь. Каладрийцы призвали меня на помощь, зная о том, что я был близок к тебе и что я, безусловно, единственный оставшийся в живых из тех, кто знал твою мать. Как могли бы они заподозрить, что мое присутствие здесь сведет меня с твоими убийцами и что я вынужден буду им облегчить их задачу?.. Если бы это зависело только от меня, я попытался бы сорвать путешествие, но участие в нем властителя потребовало, чтобы нас было больше дюжины, странников, обязанных наблюдать за молнией и следить за тем, чтобы она сохраняла в целости Темную Тропу. У меня не было ни средства воспротивиться этому, ни даже возможности саботировать обряд. Даже если бы я попробовал это сделать, орден непременно бы мне помешал. Они прекрасно знают, что делают, поэтому позвали меня прислуживать во время обряда, чтобы убедиться в мо‑276 ей преданности. После этого они велели мне держаться в стороне.
– Абсурд… – повторил Януэль.
– Я хорошо знаю тех, кто послан убить тебя, Януэль. Мы все были близки к твоей матери и часто сидели вместе за вашим столом. Я могу помочь тебе избавиться от них.
– А почему бы не попытаться уничтожить их прямо сейчас? Ты утверждаешь, что в храме они недоступны, но Чан, между прочим, умудрился пробраться даже в крепость ордена Льва… Мы должны воспользоваться случаем.
– Не сравнивай рыцарей Льва с пилигримами, малыш. Только самые важные особы этого Миропотока переносятся молнией, и в проекты наших храмов заложена их защита. Целая армия не смогла бы ее прорвать, клянусь тебе.
– А с какой стати я должен тебе верить? Ты предлагаешь Харонии средство до меня добраться, а я все еще сижу здесь и слушаю тебя! Это смешно, мне уже давно пора было уйти…
– Нет, ты останешься здесь и будешь меня слушать, потому что у тебя нет выбора! Если ты откажешься от моей помощи, ты ускоришь свою гибель. Феникс и даже этот меч не всегда смогут тебя защитить, малыш. Через девять дней мы увидим берега Каладрии, если путешествие пройдет спокойно. А пока мы здесь, всякое может случиться.
– Тогда что же? Ты предлагаешь дождаться, чтобы они восстановили свои силы?
– Я повторяю тебе, за оградой храма они недоступны. Нам следует запастись терпением, расставить им сети и устроить засаду. Нельзя давать им время на подготовку, нужно перехватить инициативу.
– А почему бы не предупредить тарасков? Если они узнают, что здесь харонцы, разве они не вмешаются, по‑твоему?
– Я не думаю, что они пойдут на такой риск. Это может вызвать волнение Тараска, что создаст угрозу всему городу и его целости.
– Ты придумываешь им оправдания?
– Нет, я просто читал мемуары некоторых пилигримов и знаю, что подобное уже случалось. Орден как‑то оповестил власти Тараска о присутствии Темной Тропы. Бой растянулся на несколько дней и длился до тех пор, пока харонцы, так и не одолев противника, не принесли себя в жертву, загнав Темную Тропу в пасть Тараска. Это погубило Хранителя, и город затонул вместе с ним. С тех пор они и стали очень осторожны в этих делах.
– Тогда покинем город. Зафрахтуем судно и…
– И куда мы отправимся? – прервал его капитан. – Ты должен прибыть в Каладрию, а единственное средство передвижения – это Тараск.
– А почему бы нам не попытаться причалить к другому, поискав его поблизости?
– Даже если бы и была такая возможность, это ничего бы не изменило. Они воспользовались бы молнией, чтобы последовать за нами.
– Значит, остается засада…
– Я не вижу другого выхода.
Януэль умолк и на минуту задумался. По правде говоря, он уже убедился, что капитан мыслит верно.
– Я не знаю, сколько времени они будут оставаться в храме, – добавил Сокол. – Самое меньшее, две ночи. Надо бы этим воспользоваться, чтобы все организовать.
– Мы можем на них рассчитывать? – спросил Януэль, указывая на монахов‑воинов.
– Больше, чем на кого бы то ни было.
– А ты? Как далеко ты можешь зайти, не предавая ордена?
– Сказав тебе о харонцах, я уже его предал… Я пойду куда угодно, если это понадобится тебе.
На этом обещании они расстались, договорившись о новой встрече в том же трактире, где Сокол собирался провести предстоящие два дня.
Под впечатлением от испытаний прошедшей ночи, Януэль хотел найти в себе силы встретиться с драконийкой и поговорить с ней. Он не считал, что случившееся между ними должно поставить под сомнение их дружбу.
Он отыскал дорогу к дому и минуту стоял на пороге, неподвижный и промокший до костей под все усиливавшимся дождем. Он опасался присутствия Черного Лучника и в особенности Фареля, суждение которого об этом важном для него вопросе его пугало. Старый учитель несколько раз высказывался о природе его чувств и о таящейся в них опасности для его замысла. К делу спасения Миропотока нельзя примешивать душевные волнения.
Он подождал в нерешительности, потом дважды негромко постучал. Послышался оглушительный голос, стремительные шаги. Дверь распахнулась настежь, перед ним стоял Черный Лучник, загораживая вход.
Гнев на его лице сменился чувством облегчения.
– Мы были чертовски обеспокоены, – сказал он.
– Я вышел пройтись, – уклончиво ответил Януэль.
– Пройтись? Того и гляди, настанет утро и… – Он осекся, уставившись на меч у пояса фениксийца. – Да хранят нас Химеры… – прошептал он, сразу узнав легендарную гарду меча Сапфира.
Он принадлежал к тем наемникам, которые хотя бы раз в жизни вбивали себе в голову желание отыскать один из этих пяти мечей, доверившись каким‑нибудь упорным слухам. У него непроизвольно мелькнула мысль, что это копия, изделие какого‑нибудь ловкого кузнеца, злоупотребившего доверчивостью Януэля, но это сияние цвета морской волны, которое просачивалось между выемками ножен, изумительной работы головка эфеса свидетельствовали об обратном… Он сглотнул слюну и почувствовал, как растаял его гнев.
– Как… как тебе удалось?… – пробормотал он.
– Шенда здесь?
– Нет… словом, да.
– Да или нет?
– На балконе. Но тебе не мешало бы поразмыслить прежде, чем…
– Нет, Чан, – прервал он его твердо. – Поколебавшись, он добавил уже мягче: – Не вмешивайся в это. Мне понадобится твоя помощь.
– Ты хочешь, чтобы я помог тебе подняться на балкон? – усмехнулся Черный Лучник.
– Нет, чтобы ты понаблюдал за одним человеком. Ты его узнаешь, это пилигрим. Он обосновался в Эскалине, маленьком трактире у крепостной стены. Следуй за ним, стараясь быть незаметным.
Черный Лучник немного подумал, потом пожал плечами:
– Отлично, я этим займусь.
– Немедленно, Чан.
Последний проворчал что‑то неразборчивое, оглянулся через плечо и наконец, кивнув на прощание, выскользнул наружу.
Януэль вошел и сразу увидел учителя Фареля, который стоял у нижней ступеньки лестницы, скрестив руки на груди.
– Позволь мне поговорить с ней, – сказал фениксиец, подойдя к нему близко.
– Нет, – последовал спокойный и твердый ответ Волны.
– Не вынуждай меня…
– К чему? Ты поднял бы на меня руку?
Бледный силуэт Фареля колебался в мерцании свечей. Простая туника, которую он носил, оставляла открытыми его прозрачные руки и ноги, изборожденные бирюзовыми венами. Януэль обратил внимание на их яркий блеск, что было признаком сильного волнения. Фарель в свой черед обнаружил появление меча, и в его глазах сверкнул слабый свет, похожий на страх.
– Пропусти меня, учитель, – вздохнул Януэль.
– Нет. Я просил Шенду уйти, и я не разрешаю тебе видеться с ней еще раз.
– Уйти? – вскрикнул фениксиец с зардевшимися щеками.
– Она не может оставаться здесь.
– Ты уверен, что имеешь право решать? – загремел он.
– Я действую тебе во благо.
Гримаса, похожая на оскал, исказила черты фениксийца.
– Отныне я один решаю, что следует делать мне во благо.
– Ты слишком юн, – возразил наставник. – Ты спотыкаешься, не зная, как идти по тропе жизни. Если ты взойдешь по этой лестнице, ты упадешь и никогда не сможешь подняться.
– С меня довольно твоих проповедей, учитель. Довольно твоих уроков жизни. Те, что ты с такой самоуверенностью преподал мне о любви, ничего не стоят. Шенда останется здесь, с нами.
– Ты не сможешь остаться ее другом. Это безнадежное дело! – уверенно заявил Фарель.
– Не имеет значения. Если она должна уйти, я уйду вместе с ней и забуду о Миропотоке.
– Она не хочет быть с тобой.
– Возможно, но этого хочу я.
– Януэль…
– Уйди с моей дороги.
Фарель содрогнулся, увидев, что рука фениксийца зависла над гардой меча. Эта угроза, в меру завуалированная, прятала за собой другую, невидимую и куда более серьезную. Волне дано было учуять вокруг ученика горький запах Желчи, это веяние, которого он опасался и которое окружало теперь избранника, подобное аромату некоего проклятия. Он знал о неизбежности этого откровения, об этом магическом сплавлении добра и зла, которое необходимо было для гармонизации и укрепления Сына Волны, чтобы в назначенный день он смог проникнуть в королев‑282 ство мертвых. Но оно пришло слишком рано, вдали от Каладрии и ее монахов.
Преграждая путь своему ученику, он открывал широкую дорогу Желчи, давал ей возможность еще глубже изъязвить его мозг. Яд ее насыщался от лжи, от гнева, от всех этих первобытных ощущений, которые мало‑помалу отвергли бы наследие Волн и освятили бы существование, обреченное на смерть и, может быть, даже на переход в Харонию. Януэль пока не знал, к какому подвигу он был реально предназначен жертвоприношением Волн, и Фарель в этот самый миг едва не отказался от своей клятвы и чуть было не сказал ему правды.
Крепкая рука Януэля помешала ему это сделать. Фарель решил отказаться от сопротивления, подумав, что если придется потерять избранника, то не лучше ли отдать его любви, чем Желчи. В нависшей тишине фениксиец взлетел единым духом по ступеням до самого порога балкона, отделенного занавесью темно‑красного шелка. Он отодвинул ткань и исчез за ней.
Защищенный навесом балкон давал приют нескольким низким креслам из коралла, с большими белыми подушками. Кресла были расставлены по окружности вокруг медного колокола с маленькими окошечками из разноцветных стекол. Внутри горели свечи, укрытые от ветра.
Шенда, развалившись, сидела в одном из кресел, с брошенной на подлокотник рукой, в которой она держала хрустальный стакан, до середины наполненный жидкостью янтарного цвета. Другая ее рука, согнутая, была закинута за голову. Ее волосы были неприбраны, веки отяжелели, лицо казалось мертвенно‑бледным. Увидев Януэля, она вздрогнула и попыталась подняться. Стакан выскользнул у нее из руки и разбился об пол. Она застонала и попыталась натянуть на свои обнаженные ноги полы тяжелой накидки из черного бархата.
Взглянув на нее, Януэль поймал себя на том, что любуется ее красотой, даже несмотря на опьянение, о котором можно было догадаться по состоянию ее лица и тела. Она, очевидно, сорвала свои бинты, их обрывки валялись на полу. Мозаика цветовых оттенков света, падавшего через прозрачный купол, освещала чистые линии ее груди.
Несмотря на проливной дождь, серым занавесом окружавший балкон, воздух был мягким и теплым. Януэль приблизился и присел перед ней на корточки. Его руки скользнули под ткань, укрывавшую ноги драконийки, и нашли ее колени. Прикосновение к ее теплой коже вызвало у него легкий озноб. Издав короткий смешок, она протянула руку, чтобы отстранить юношу. Януэль отверг этот молчаливый жест, предлагавший ему отступление.
– Шенда, – прошептал он.
– Я не смогла уйти, – вздохнула она.
Он не знал, обращалась ли она к нему или к себе самой. Ее рука, до этого пытавшаяся оттолкнуть руки фениксийца, поднялась к шее и крепко стиснула медальон.
– Шенда, я хочу, чтобы ты осталась со мной. Я. я подожду, но мне хочется, чтобы ты мне обещала одну вещь.
Ее большие фиолетовые глаза смотрели на него с удивительной ясностью.
– Дай мне надежду на то, что я могу быть любим, – добавил он, четко выговаривая слова. – Позволь мне надеяться, что я сумею стереть из твоей памяти Лэна.
Опьянение, которое еще замутняло уголки ее глаз, исчезло. Она выпрямилась, улыбнулась и коротким рывком, поморщившись, дернула медальон. Шнурок уступил с первого раза. Драконийка сжала его в кулаке, затем отбросила. Драгоценность ударилась о камень с хрустальным звоном.
– Я не стану ждать, – сказала она.
Сорвавшиеся с ее губ слова вселили отвагу в сердце фениксийца. Его руки осторожно прошли под сгибом ее колен и скользнули к бедрам. В недрах своего тела он ощутил огонь, сравнимый только с тем, что рождается от пламени Феникса, и, с перехваченным от спазма горлом, он приник к коленям Шенды. Его пальцы задержались на плотных округлостях ягодиц. Он склонил лицо, и его губы прижались к обнаженным бедрам, намереваясь подняться выше. Его язык свернул с первоначального пути в сторону лобка, на трепещущую влажную тропинку, о которой ему однажды рассказал Силдин, как о самой прекрасной дороге тела.
Он спрятал свое лицо в шелковистом лоне и закрыл глаза, околдованный мускусным ароматом. Шенда изогнулась и подвела его руки к своей груди. Он едва не лишился чувств, когда его пальцы сомкнулись на двух молочного цвета сферах. Покалывающая упругость управляла влажными арабесками его языка, в то время как его руки, захмелевшие и влажные, ласкали тугие груди Шенды. Настал чудесный, ни с чем не сравнимый миг разделенного желания, подчинившегося ритму прерывистого приглушенного дыхания молодой женщины. Ее сладострастный стон растаял в неравномерном шуме дождя, барабанившего по крыше навеса. Она напряженно распрямилась, глубоко вздохнула и схватила голову фениксийца, чтобы поднять его и поставить перед собой.
Его движения стесняла блуза из грубой ткани. Она рассмеялась и приподняла ее.
– Я помогу тебе… – ласково сказала она перед тем, как медленно направить его в собственное лоно.
Янузль проник в нее и забыл о Миропотоке. Это не было неуклюжим натиском, напротив, это было состояние отрешенности, окрашенное благоговением, горячечное проникновение в таинство. Фениксиец постепенно вошел в такт этого гипнотического танца, который соединял их бедра. Уткнувшись лицом в плечо Шенды, он послушно следовал за ее направляющим шепотом. Став учеником желания, он повиновался движениям ее бедер и постиг понемногу бесконечное могущество наслаждения.
Он испил в ней блаженство, ибо она этого потребовала. Голосом твердым и одновременно нежным, прижавшись щекой к его щеке. С напряженными до спазма мускулами он откинул голову назад и на секунду завис над ней, сдавив руками подлокотники кресла. Он содрогнулся в экстазе и осторожно вновь опустился на нее. Они затихли, плотно прильнув друг к другу под наброшенной сверху накидкой. Говорить о том, что с ними произошло, не имело смысла, и они оба это знали. Наперекор всем опасностям, каким они подвергали себя, открыв свои чувства, они наслаждались волшебством мгновения, и ни один не хотел его разрушить. Януэлю казалось, что подобная ночь будет длиться вечно, потому что она была воплощением слишком долго ожидаемого счастья. Мысль о побеге с Шендой, как дурной сон, промелькнула у него в голове. Ведь им для этого достаточно было бы перемахнуть через оградку балкона и добежать до гавани, чтобы сесть на любое судно, которое унесло бы их подальше отсюда.
Утомленные и счастливые, они слушали дождь, пили вино и в конце концов вместе уснули.
Вдали грохотал гром.

ГЛАВА 16

Несмотря на дождь, который лил не переставая, запах проник в его сознание. Он заворчал во сне и почувствовал присутствие Шенды рядом. Успокоенный, он захотел снова уснуть, но ему не удалось забыть о запахе, который упорно требовал его внимания. Он в раздражении приподнял веки.
Сердце его замерло.
Кованый…
Наставник был в десяти локтях от их кресла. Он перекинул внушительную массу своего тела с другой стороны ограды, окружавшей балкон, и своими свиными глазками приглядывался к обнявшейся паре. Страх и непонимание столкнулись в душе фениксийца. Поведение Кованого не оставляло никаких сомнений ни в его намерениях, ни в том, во что он превратился.
Тлетворный дух харонца ударил ему в лицо. Он пересилил подступившую тошноту и сделал вид, что просто ворочается во сне, чтобы замаскировать свою растерянность. Кованый остановился и сощурил глаза, пытаясь пронзить взглядом темноту. Последние свечи под медным колоколом догорели, оставив едва уловимый запах воска.
Он подождал минуту и вновь предпринял свой неслышный обход. Он приблизился к арке, отделявшей балкон от лестницы, осторожно приподнял занавеску и заглянул внутрь.
Януэль с некоторой горечью подумал о капитане Соколе. Тот ведь утверждал, что путешествие молнией вынудит харонцев оставаться в храме Пилигримов.
В течение двух дней.
Как мог пилигрим допустить такую ошибку? Разве что… если только капитан ему не солгал? Януэль сглотнул слюну, оглушенный чудовищным подозрением. Перед его глазами возникли все обстоятельства их встречи. Этот поединок в тупике, якобы задуманный, чтобы его испытать, не был ли он провалившейся попыткой его убить? А меч Сапфира… он же его вынудил предоставить полную свободу Желчи в своем теле.
Тем не менее он не мог окончательно убедить себя в том, что капитан его предал. Он показался ему искренним, и, кроме того, присутствие рядом с ним монахов‑воинов из Каладрии было неопровержимым фактом.
Специально переодетые сообщники?
Януэль задвинул свои подозрения в дальний угол сознания. В эту минуту для него был важен единственный вопрос: явился ли Кованый один?
Последний крадущимися шагами отошел от занавески и оказался между двумя креслами. Януэль заметил харонские гвозди, усеявшие его живот, красный шерстяной передник и широкий пояс из черной кожи. Крепко сжимая в своих пухлых пальцах длинную дубину с окованными железом концами, он приближался к ним с нечеловеческой улыбкой.
Януэль оценил все возможные шансы, свои и особенно Шенды. Если попытаться ее разбудить, она рискует быть застигнутой врасплох и тем ускорить атаку харонца. Он не обманывался по поводу мощи и радиуса действия дубины. В этот самый миг Кованый мог прыгнуть и обрушить свое оружие на хрупкую фигурку драконийки.
Меч Сапфира лежал на полу, менее чем в двух локтях от него. Если бы Януэль захотел им завладеть, он вынужден был бы оттолкнуть спящую Шенду и сорваться с кресла раньше, чем Кованому достанет времени отреагировать. Он надеялся, что эта попытка прикует внимание харонца и помешает ему нанести девушке роковой удар.
Если это не удастся, то Шенда будет мертва.
Мысль о том, чтобы играть таким образом жизнью своей возлюбленной, парализовала его. Кованый пробрался между медным колоколом и креслом, зайдя сбоку. В тот же миг из глубины дома раздался чистый голос Фареля:
– Януэль?
Кованый застыл, стиснув плечи. Он медленно повернул свою жирную шею к занавеске и, сморщившись, уставился на нее. С выражением нерешительности на лице он крепче вцепился в рукоятку своей дубины.
– Ты почувствовал? – настаивал учитель.
Януэль знал, что он может воспользоваться колебанием харонца и прыгнуть к мечу. Однако он решил выждать, будучи убежден, что Кованый предпочтет расставить ловушку тому, кто поднимется ему навстречу.
Инстинкт не обманул его. Наставник, пятясь, удалился, притаившись в углу арки.
Гнилостный запах становился все острее, по мере того как возрастало возбуждение харонца. Януэль услышал, как заспешили легкие шаги Фареля по последним ступенькам лестницы. Он, должно быть, предчувствовал самое худшее и, прежде чем откинуть занавеску, крикнул:
– Харонцы, Януэль, они здесь!
Януэль хотел оттолкнуть тело Шенды, чтобы выскользнуть из кресла, но драконника его опередила. Они оба бросились к своим мечам, когда Фарель отдернул занавеску, чтобы ступить на балкон.
Кованый уже считал партию выигранной и даже приберег для себя удовольствие прикончить Фареля, прежде чем разделаться с избранником. Не в его характере было отказаться от такого неожиданного подарка. Извечный бой между харонцами и Волнами значил несравнимо больше всего остального, и Кованый пришел в восторг от перспективы вернуться с подобным трофеем.
Но когда фениксиец и Шенда, только что крепко спавшие, вскочили с кресла, он просто остолбенел. Он окинул взглядом всю сцену, оценил разделявшее их расстояние и выбрал Фареля, который только что возник на пороге, мишенью для своей дубины.
Его колебания заняли не более секунды, но этого хватило, чтобы спасти жизнь Фарелю. Предупрежденный зловонием харонца и стремительными движениями своих спутников, он отскочил назад. Дубина рассекла воздух менее чем в дюйме от его лица. Оступившись на краю ступеньки и теряя равновесие, Фарель инстинктивно схватился за занавеску, которая с жалобным шелестом осела.
Кованый круто развернулся. В середине круга, ограниченного коралловыми креслами, стоял фениксиец. Он был обнажен и раскачивал двуручный меч Сапфира. Позади него, взвихрив свою черную накидку, разворачивалась драконийка, поднимая и направляя на Кованого свой меч.
Харонец не мог не оценить открывшееся ему тело. Пометившие грудь Шенды шрамы в его глазах лишь добавляли ей соблазнительности. Он перевел взгляд ниже и прикусил свой фиолетовый язык, успев заметить ее лобок.
– Ну что, проказник, – хихикнул он, – давненько не виделись, а?
Януэль не отвечал, он старался не упустить ни единого движения своего противника. Проворство харонца возбуждало его любопытство и одновременно завораживало. Невзирая на свой вес, он перемещался со сверхъестественной легкостью, вращая свою дубину то в одной руке, то в другой. Он приблизился к одному из кресел и, скорчив зверскую гримасу, обрушил свое оружие на коралловую спинку. Неистовая сила удара разнесла ее на тысячу осколков, которые засыпали весь балкон.
Этот спектакль был равносилен серьезному предупреждению. Шенда с Януэлем разошлись в разные стороны, чтобы не мешать друг другу. Позади харонца Фарелю уже удалось выпутаться из занавески. Его вены так ярко светились, что с его появлением балкон утонул в голубом нереальном сиянии.
Януэль пытался понять, почему Кованый оказался на этом балконе один, тогда как капитан упоминал о четырех его самых давних наставниках, а также о властителе Харонии. Впрочем, у него не осталось времени на размышления. Меч уже подчинял его своей власти и с постепенно нарастающей яростью захватывал его сознание. Он услышал приглушенную жалобу Феникса, которая превратилась в писк, пронзительный и примитивный. Он едва не бросил свое оружие, но было слишком поздно.
Его душу заливала Желчь.
Шеида увидела, как содрогнулось тело Януэля, как закатились его глаза и в них появился пугающий бледноватый отблеск. Она метнула взгляд в сторону Фареля и заметила, что он смотрит на своего ученика с возрастающим страхом. Кованый нахмурился. Казалось, он был потрясен.
– Ты изменился, проказник… – сказал он слегка дрожащим голосом.
Внезапно его самоуверенность пропала, он стал держаться осторожнее. В ответ желобки на лезвии фениксийца засверкали необычайно мрачным светом, заставившим отхлынуть сияние, исходящее от учителя Фареля.
Без доспехов и даже без какой‑либо одежды, Януэль с холодной решимостью пошел на харонца. Желчь явилась для него замковым камнем свода, опорой, которой ему не хватало с тех самых пор, когда он покинул свою мать в фургончике, охваченном огнем. Желчь стала невидимой связующей нитью, согласовавшей между собою все влияния, которые питали его с детства по сегодняшний день. Каждая схватка с врагом, каждый определенный миг жизни, когда им могли управлять ярость, гнев и ненависть, нанизывались, подобно жемчужинам, на эту черную ледяную нить, бежавшую по его венам.
Соединенный любовью с Шендой, он познал свое тело, и ему удалось некоторым образом избавиться от комплексов. Он приказал живущему в его сердце Фениксу – просто подумав об этом – окружить его тело и соткать на его коже огненные доспехи, которые защитили бы его и прибавили силы его ударам.
Когда первые искры огня воспламенили грудь фениксийца, губа харонца приподнялась, обнажив звериный оскал. Он увидел, как вокруг тела Януэля завиваются языки пламени и образуют горящие петли кольчуги.
Он излучал такой яркий свет, что Шенда отпрянула, защитив рукой глаза. Фарель в это время стоял на коленях и шептал молитву побледневшими губами. Пламя уже одело фениксийца от шеи до ступней. Видимым оставалось только его лицо.
Он сделал шаг к харонцу, не поднимая меча. Давние уроки наставников прокладывали себе каналы в его мозгу и, подхваченные потоком Желчи, постепенно координировали движения всех его членов. Кованый пошире расставил ноги. Он не намерен был ни уклоняться от этого боя, ни бежать, ни тем более клянчить помощи у Арнхема.
Его глаза, однако, старались не упустить за серой пеленой дождя какого‑нибудь знака от сообщников. Их по‑прежнему не было видно, что, впрочем, и соответствовало полученному приказу. Ругнувшись, он решился напасть раньше, чем этот окаянный мальчишка вздумает еще как‑нибудь натравить на него своего Феникса.
Он встряхнулся и ринулся на него.
Его дубина одним движением задела по пути два кресла, снеся верхушки их спинок. Град режущих осколков коралла предшествовал его удару и заставил фениксийца прикрыть лицо как раз в тот миг, когда дубина начала неминуемый размах.
Януэль не смог ни отразить, ни даже сколько‑нибудь отклонить удар, нанесенный с неистовой и неудержимой силой. Исход подобной атаки в обычное время мог быть лишь фатальным, но сейчас Феникс избавил своего хозяина от верной смерти. Оторванный толчком от пола, фениксиец полетел на ограду и ударился о нее. С пресекшимся дыханием он изо всех сил старался оттолкнуть заливающую его глаза красную пелену и подняться раньше, чем Кованый возобновит свою атаку.
Шенда хотела броситься к нему на помощь, но он остановил ее движением руки и медленно распрямился под взглядом харонца, который вновь обретал уверенность в себе. Тупая боль пульсировала в месте удара. Пошатываясь, Януэль вернулся на площадку с медным колоколом посредине и, подняв меч, встал в позицию боевой готовности.
Какое‑то время они двигались по кругу и сделали несколько пробных выпадов. Януэль не позволял себе обманываться внешним видом Кованого. Его грузность была чем‑то вроде наживки, да и невидимая поддержка Темной Тропы обеспечивала ему свободу в движениях.
Зато время работало на Януэля. Желчь сладострастно отдавалась воле своего владельца, позволяя направлять себя по его венам туда, где могли бы слиться силы Разящего Духа и Хранителя. Дубина и меч уже скрестились в нескольких повторных атаках, но оба противника искали брешь в защите. Гнилостные испарения сгущались в воздухе, и Фарель, закрыв глаза, продолжал выводить монотонным голосом свои странные литании. Шенда, не зная, на что решиться, оставалась в стороне.
Когда ночная полутьма отступила перед первыми проблесками дня, Кованый усмотрел в этом сигнал и, теряя выдержку, пошел на грубый и бесповоротный штурм.
Помогая себе плечами, он скоординировал свою атаку таким образом, чтобы нанести два удара слева, затем справа – без перерыва. В потоке искр меч Сапфира отклонил первый удар, отчего второй оказался менее точным. Фениксиец успел нагнуться, чтобы избежать его, и восстановил равновесие, отступив на один локоть. Тотчас оба противника, разъяренные, сошлись врукопашную. Кровь застыла в жилах драконийки, завороженной свирепостью и совершенством боя, который разворачивался у нее на глазах. Ни один из двоих не желал прервать схватку, и удары сыпались один за другим с ошеломляющей скоростью.
И все же самоуверенность Кованого таяла на глазах. Исходя из опыта, он знал, что человек Миропотока всегда устает быстрее, чем харонцы. Однако фениксиец не выказывал никаких признаков слабости и безошибочно проводил свои атаки. Кованый, на против, чувствовал, что его силы идут на убыль.
Его руки одеревенели, и он не смог выдержать внезапного натиска фениксийца. Раненный в бедро, он выругался и прервал свои атаки. Пузыри черной крови проступили по краям его раны, которая оказалась глубокой. Он уже бросал обезумевшие взгляды в сторону улицы, где должны были притаиться его сообщники.
Януэль не обнаруживал ни единого признака усталости. Напротив, казалось, будто он насыщается битвой и получает от нее приток обновленной энергии. Его мускулы приобрели твердость, черты лица обострились, а языки пламени, плясавшие на его обнаженном теле, излучали все более яркий свет.
И только в этот миг Кованый увидел в его глазах знакомую печать Желчи. Крик ярости вырвался у него: он понял, почему властитель Арнхем послал его убивать Сына Волны. Перед его глазами с убийственной жестокостью промелькнула вся картина. Он услышал себя, как он, посмеиваясь, красуется перед своими спутниками, гордый тем, что властитель указал на него. Он увидел, как сбивает с ног Зименца и злится на загадочную улыбку, промелькнувшую на его губах. Он вспомнил Жаэль и ее ласки, которые она, против всякого ожидания, расточала ему…
Они принесли его в жертву.
Пожертвовали им, чтобы выпустить на свободу Желчь избранника.
Неизбежность своего собственного исчезновения беспокоила его меньше, чем мысль о том, что им манипулировали, что его выбросили на арену как заурядную приманку. Он закусил губу и задумал по справедливости предать этих умников, которые решили, что могут его одурачить. Он знал, что это в любом случае отсрочка и он приговорен к неминуемой смерти. Потому что, как только его предательство будет обнаружено, властитель Арнхем оборвет Темную Тропу. Сколько времени ему понадобится, чтобы открыть правду?
Кованый пожал плечами и бросил свою дубину, показав, что он сдается.
– Ты выиграл, проказник…
Фениксиец не отозвался. Кованый подумал, что он не расслышал, и повторил, нахмурившись:
– Это конец, проказник. Я оставляю победу за тобой…
Януэль подошел к нему вплотную и остановился. Со столь близкого расстояния Кованый не мог не прочесть безумия в его помутившихся глазах. Он поднял руки:
– Януэль?
Ему был знаком этот взгляд. Подобный беловатый отблеск означал, что Желчь требует причитающегося ей, что она не может так просто быть вызвана, не получив взамен то, ради чего она существует.
Меч Сапфира врезался в горло харонца так внезапно, что тот даже не попытался защититься или уклониться от удара. Голова Харонца покатилась к ограде, уткнувшись в нее с вязким стуком.
Шенда знала, что жалость во многих случаях могла быть обманчива и даже бесполезна. Тем не менее беспощадный поступок фениксийца поразил ее до такой степени, что она вскрикнула. Такая решительность и жестокость не вязалась с его характером. Она подошла к нему, избегая смотреть на обезглавленного толстяка, восседавшего в черной и зловонной луже.
Януэль никак не отреагировал на ее присутствие, его плечи были охвачены нервной дрожью.
– Фарель! – позвала она через плечо.
Изумленная поведением Януэля, она хотела, чтобы учитель‑Волна был рядом с ней. Инстинкт заставлял ее насторожиться и удержал от попытки привлечь внимание фениксийца, пока к ним не присоединится Фарель.
Януэль по‑прежнему стоял к ним спиной. Он медленно развернулся, обеими руками впившись в гарду своего меча.
Шенда до крови прикусила губу, когда увидела его преображенное лицо. Оно выражало первозданную дикость, грубое и ничем не ограниченное желание разрушать и уничтожать жизнь. В душе фениксийца разверзалась пропасть, бездна, в которой царствовали тьма и смерть.
Она отказалась понять причину и попятилась от него, шаг за шагом. Она предчувствовала, что слова будут бесполезны, что уже ничем не удастся тронуть его. Она обошла Фареля и остановилась позади него, как если бы он был единственно возможной преградой между нею и обезумевшим фениксийцем. Последний быстро оглядел их, улыбнулся и ринулся к ним с единственной целью – убить.
Толчок Фареля спас жизнь драконийке. Она споткнулась и услышала пронзительный свист почти задевшего ее меча. Непроизвольным жестом она ухватилась за обрубок искромсанной харонцем спинки кресла, содрав кожу ладони об острый срез коралла. Когда она обернулась, Волна уже бросался на острие меча Сапфира.
В ту секунду она не поняла смысла его самоубийства и устремилась к нему, надеясь его спасти.
С губ Волны сорвался глухой стон. Меч Сапфира рассек ему середину груди и прорвался через спину, окрашенный густой бирюзовой влагой. Никто не мог выжить с подобной раной, и Шенда поняла это даже раньше, чем вены, хорошо видимые в его прозрачном теле, втянулись и сошлись на лезвии меча.
Желчь с жадностью ворвалась в меч Сапфира, чтобы напиться из этого первичного источника жизни. Стон Волны перешел в вопль, когда его вены стали рваться одна за другой, как канаты корабля, унесенного ураганом. Они хлестали изнутри его тело, обезумевшие в напрасной попытке не уступить силе тянущего их меча.
Борьба была неравной.
Жизненная энергия Волны быстро сошла на нет, и вены исчезли, поглощенные невидимым окислением Желчи. Вскоре не осталось больше ничего, кроме бесплотной оболочки – прозрачной голубой ткани, которая утратила силу сцепления и распалась, как куколка бабочки. Туника, в которую был одет Фарель, со вздохом осела, подняв в воздух последние лоскутки его кожи. Некоторое время они парили в воздухе, прежде чем мягко опуститься на пол.
Меч Сапфира упал со звоном. Януэль, с трясущимися руками, пытался осознать смерть своего учителя, в то время как огненные петли его доспехов исчезали, воссоединяясь с Хранителем в его сердце.
Как сквозь туман, до него донесся приглушенный голос Шенды.
– Он избавил тебя от Желчи, – прошептала они, заключая его в свои объятия.
Януэль кивнул головой и уткнулся в ее плечо. Он закрыл глаза, чтобы найти слова для последнего прощания с учителем, но ни единое слово не было в состоянии выразить то, что он чувствовал. Только одна молитва, та, которую Завет посвящал умершим и их памяти, невольно припомнилась ему и стала утешением.
– Ты пришел в себя? – спросила его драконийка.
– Мне кажется, да.
– Он поступил правильно, и ты это знаешь, не так ли?
– Может быть, и так.
– Нет, Януэль. Посмотри на меня! Он был прав, другого выхода не было. Он вырвал тебя у Желчи.
Януэль отвернулся и пошел к мечу, чтобы подобрать его и прикрепить к поясу.
– Он не вырвал меня… Он дал мне отсрочку, Шенда. Желчь всегда была во мне, насытившаяся ныне, она всегда тут… Всегда, – повторил он усталым голосом. Он вернулся к ней и схватил ее за руку: – Их несколько. Еще четверо. Один из них – властитель Харонии.
– С чего ты взял?
– Я виделся этой ночью с капитаном Соколом. Мой знакомый из прошлого. Его сюда послали каладрийцы. Якобы для того, чтобы охранять меня и предупреждать об опасности… – Он указал пальцем на труп Кованого: – Этот тоже был моим наставником. И он пришел не один. Есть еще трое других в этом городе.
– Давай попросим убежища у властей Тараска.
– Нет, ты не понимаешь! Убийцы могут достать нас где угодно… А я не могу пользоваться этим мечом. По крайней мере до прибытия в Каладрию. В этом городе мы как в ловушке.
– Ты думаешь, я не в состоянии тебя защитить?
– Против них – нет.
Шенда поморгала глазами, но никак не отозвалась.
– Я теперь не знаю, должен ли я доверять Соколу. Он меня уверял, что харонцы вынуждены будут отдыхать в течение двух дней.
– Вынуждены отдыхать? Почему?
Он вкратце рассказал ей о своей встрече с капитаном.
– Если бы он хотел тебя убить, он бы это уже сделал, не так ли?
– Да, ты права.
Он вспомнил поединок в тупике и монахов‑воинов, которые сопровождали капитана. Если допустить, что это была засада, они должны были в таком случае вмешаться, когда увидели, что фениксиец берет верх. Нет, пожалуй, это не так. Однако меч Сапфира все еще сеял сомнения. Он был похож на отравленный подарок, на отвлекающий маневр, чтобы открыть дорогу Желчи. Не Харония ли выбрала этот окольный способ, чтобы воздействовать на избранника на расстоянии? Вместо того чтобы его уничтожить, она стремилась сделать его одним из своих…
– Нельзя здесь оставаться, – сказал он убежденно.
– Куда ты хочешь уйти?
– Я пока не знаю. В такое место, где они нас не найдут… Я не понимаю, как им удалось найти меня здесь.
– Проболтались местные жители…
– Нет. Кованый был не один. Когда мною завладела Желчь, я почувствовал, что кто‑то следит за нами.
– С улицы?
– Нет, не глазами. Какой‑то дух летел по следу Кованого.
Януэль порылся в своей памяти, пытаясь разобраться в том странном впечатлении, которое у него тогда возникло. Удивительно, что он не ощутил в этом слежении подлинной враждебности. Только пристальное любопытство… Как если бы кому‑то было достаточно просто на него посмотреть. В его памяти сами собой возникли забытые картинки его детства. Часто, ускользнув из‑под присмотра матери, он пробирался на поля сражений, когда обе армии уже были далеко от них. Его странным образом завораживало зрелище погибших воинов, которые не успели в схватке разорвать объятий и так и остались лежать на земле, пропитанной кровью. Это зрелище превращало его почти в сомнамбулу, способного заблудиться в ближайшем лесу и потерять тропинку к фургончику. Так и случалось довольно часто, но был один человек среди его наставников, которому всегда удавалось его найти и привести к матери.
Зименц.
Василиск всегда знал, где его искать, хотя в ту пору Януэля мало беспокоила подобная интуиция. Между тем его мать никогда не оставляла безнаказанными эти вылазки и выговаривала Зименцу за то, что он ходил его искать. Частенько, притаившись в укромном месте, он подслушивал взволнованные споры между василиском и своей матерью. Она намекала на какую‑то таинственную власть и требовала от Зименца обещания не злоупотреблять ею, иначе она перестанет принимать его в своем фургончике.
– Это был он, – прошептал фениксиец. – Зименц…
– Один из твоих наставников?
– Да… – признал он с горечью. – Он использует Желчь, чтобы загнать меня в западню. Как компас…
Очевидность хлестнула его, как пощечина. Василиск шел за ним по следу, использовал договор между Фениксом и Разящим Духом, скрепленный Желчью, только он мог точно знать направление поиска и определить его местонахождение в этом городе.
– Надо уходить, – сказал он тоном приказа. – Немедленно.
Лихорадочное состояние фениксийца передалось наконец и Шенде. Она окинула взглядом балкон и поняла, что оставаться здесь небезопасно.
Януэль направился к лестнице:
– Пошли со мной.
– И куда потом?
– Нужно собрать Чана, Сокола и монахов. Затем мы отправимся в храм Пилигримов.
– Но с какой целью?
– Придется покинуть город с помощью молнии.

ГЛАВА 17

Жаэль впервые увидела, что властитель Арнхем способен испытывать нечто похожее на чувство. В данном случае это был леденящий гнев, который едва не стоил Зименцу жизни.
Обосновавшиеся в роскошных апартаментах храма Пилигримов, харонцы собрались вокруг василиска и пытались разобраться, как удалось Януэлю вырваться из когтей Желчи.
Афран, сидевший поодаль в удобном кресле, обитом пурпурным бархатом, снял ногу с колена и произнес с коротким ядовитым смешком:
– Так, значит, этого хворого и рахитичного нельзя считать непогрешимым…
Властитель Арнхем метнул в него стальной взгляд. Ликорниец поднял руки в знак протеста:
– Я лишь высказываю вам свое впечатление.
– Заткнись, – угрюмо бросила ему Жаэль. Молодая женщина оторвалась от стены, к которой она прислонилась спиной, и подошла к василиску, валявшемуся на большой кровати с балдахином. Испытание лишило его всяких сил, и после того, как прервалась связь с Сыном Волны, он погрузился в лихорадочный сон, перемежающийся стонами.
– По крайней мере мы знаем, где его найти, – сказала она, обернувшись к властителю.
Он стоял у кровати, скрестив руки на груди. Его костлявое лицо было обрамлено длинными светлыми волосами. Он уже снял доспехи и был одет только в тунику серого шелка, открывающую руки. Свет от масляных ламп, расставленных по углам комнаты, играл на его локтях алыми отблесками заклепок, предохранявших его от некроза.
Жаэль заметила нервное подергивание на его впалых щеках и сочла нужным вмешаться, чтобы разрядить тяжелую атмосферу, царившую в помещении:
– Мы знаем, где он находится, и Волна больше не сможет ему помочь.
Заложив руки за спину, властитель отошел к слуховому окну, которое выходило во внутренний двор храма. Самопожертвование Волны задерживало исполнение его планов, а он не любил напрасно терять время. Безусловно, такая помеха не ставила под вопрос успех заговора, но действовать следовало быстро. Старая гвардия Хароиии изнемогала от нетерпения во мраке своих замков. Она требовала конкретных результатов и сигаала от Арнхема, чтобы узаконить его роль главы заговорщиков.
Провал Кованого ставил его в трудное положение. Сама суть ткани заговора, сотканной вокруг короля, заключалась в Януэле, в его растлении Желчью.
До сих пор король искусно разыгрывал свою партию. Молодые воины были ему преданы телом и душой и наверняка помешали бы довести заговор до конца, если бы он состоял лишь в банальном покушении на убийство. Но то покушение, которое задумал и ради которого разжигал страсти Арнхем, было отмечено благородством трагедии, и он заранее наслаждался патетическим спектаклем, в котором король выставит себя напоказ в присутствии избранника.
В присутствии своего сына.
Это открытие поставило– бы клеймо на королевской репутации. Если бы Арнхему удалось превратить избранника в свою креатуру, если бы он смог управлять Желчью, притаившейся в извилинах его сознания… Перспектива увидеть, как сын предает своего отца, внушала ему необузданную радость. Он жаждал вкусить восторга, с каким он создаст в назидание Волнам этого чудовищного оборотня, и заранее наслаждался возможностью посадить на трон Харонии того, кто должен был ее разрушить.
Эти размышления уменьшили тяжесть, сдавившую его грудь. С недавних пор он стал чувствовать, что швы чародеев‑целителей слабеют, а на заклепках появляются трещины. Некроз, питаемый его тревогами, прогрессировал, находя благоприятную почву. Несколькими минутами ранее, на виду у всех, на него напал приступ кашля. Он вынужден был уединиться, чтобы справиться с ним и собрать в платок сгустки черной крови. Об этой слабости ни в коем случае не должна была узнать старая гвардия. Как только он начнет управлять избранником, он избавится от троих убийц тем же способом, каким он избавился от Кованого, употребив его как приманку для Желчи фениксийца.
Он мысленно вернулся к Зименцу и пожалел, что не может сделать его своим союзником. Этот харонец, к несчастью, слишком неустойчив и хрупок, чтобы из него мог получиться достойный доверия сообщник. Жаль, подумал он. Тем более что именно василиск позволил им очень быстро оправиться от ужасных последствий путешествия молнией.
Последний акт должен разыграться в ближайшие часы. При условии, что Зименц проснется и приведет их к Януэлю. У Арнхема и в мыслях не было, что им придется оказаться в таком отчаянном положении. И теперь он считал себя обязанным взять это дело в свои руки, чтобы убедиться, что Желчь возьмет верх над Волнами и их наследством, которое они завещали избраннику.
Януэль был опасным и непредсказуемым противником. Арнхем боялся, что ему придется его ранить или, хуже, он должен будет его убить – за невозможностью отдать его во власть Желчи. Соединивший в себе влияние Волны и Желчи, этот мальчик представлял собой великолепное создание – исключительный козырь, который следовало сохранить любой ценой. При мысли, что у Кованого хватило глупости поверить, будто Януэля достаточно просто убить, Арнхем испустил вздох отчаяния. Вдали от своего замка, своих людей, от старых соратников он пришел в меланхолическое расположение духа. Ему не хватало Харонии, его тяготила обязанность тратить силы на то, чтобы непрерывно поддерживать в должном состоянии Темную Тропу.
– Я удалюсь на некоторое время, – сказал он. – Позовите меня, как только он проснется.
Он собирался переступить порог комнаты, как вдруг спохватился. Ткнув в сторону ликорнийца своим костлявым указательным пальцем, он приказал:
– Ступай в этот трактир, Эскалин. Найди пилигрима и убей его. И оставайся там на случай, если Януэль вздумает нанести ему визит.
– Сир, я вас умоляю! – воскликнул Афран. – Это же пилигрим…
– Убей его.
– Сир, я настаиваю.
Арнхем откинул белую прядь, упавшую ему на щеку, и подошел к креслу. Ликорниец и не подумал шевельнуться. Властитель нагнулся к нему и резко выбросил руку, чтобы схватить его за горло.
Костлявая кисть сомкнулась, как тиски, и исторгла из Афрана растерянное кудахтанье.
– Никогда больше не вздумай настаивать, – прошептал властитель ему в ухо. – Ты понял?
Жалобное бульканье слетело с губ ликорнийца. Арнхем выпрямился и отпустил его с презрительной гримасой.
– До скорого, – сказал он, перед тем как выйти и закрыть за собой дверь.
В обычное время такая сцена могла бы позабавить Жазль, но сморщенное лицо Афрана побудило ее промолчать. Тот ощупал свою шею и послал ей смиренную улыбку:
– Он убьет нас, ты это сознаешь?
– Да, вполне.
– И ты на это согласна?
– Нет… но, в конце концов, может быть.
Она подошла к постели и присела с краю, ближе к изголовью василиска. Ее рука ласково коснулась белой головы Зименца.
– Он хотя бы видит сны, – прошептала она неопределенно. – По‑моему, это именно то, чего мне больше всего не хватает.
– Путешествие расслабляет тебя. Мы сейчас вдали от Харонии, вдали от Желчи и от ее воздействия. Ты это заметила, не правда ли? Появляются ощущения, которые казались утраченными…
– Сомнения в особенности, – поддержала эту тему Жаэль. – Я чувствую потребность забыться и видеть сны…
– Ты часто видела сны?
– Как и все, я полагаю.
– Чего тебе не хватает, – заключил он, – так это забытья во сне.
Она согласилась, продолжая нежно ласкать лицо Зименца:
– Да, чего‑то в этом роде.
– Ты не пробовала Черные Тернии?
– Это другое. Какая разница, идет ли речь о снадобье или о Желчи… В том и в другом случае твои сны все равно от чего‑то зависят. Ты не свободен.
– Умоляю… – вздохнул он без обычного жеманства. – Ты все‑таки рассуждаешь о свободе.
– Ну и что же?
– Ничего. Это опасно, только и всего.
– Опасно?
– Ну, если хочешь, неподобающе. Нами управляет Желчь, и с этим необходимо считаться или…

– Предоставить себя некрозу? – подхватила она. – Я уже думала об этом.
– Я тоже.
Они умолкли, уйдя каждый в свои мысли. Василиск пошевелился на своих смятых простынях и испустил долгий вздох.
– Взгляни на него. Как он далек от всего и всех. Если бы ты знал, как я ему завидую…
– Он, прежде всего, далек от амбициозных стремлений Арнхема, – хмуро заметил Афран. – Я бы сказал, он выискивает наиболее подходящий момент, чтобы сбежать украдкой, не попрощавшись.
Жаэль встревоженно сморщила лоб:
– Ты что, шутишь?
– Умоляю! Ты уже пробовала говорить с ним? Вопрос удивил Жаэль.
– Ну да, – вяло согласилась она.
– Нет, ты даже не пыталась. А я сделал это. И составил себе представление о характере его чувств. Ему будет очень тяжко отдать Януэля в руки нашего доброго властителя. Он любил его мать. Как и мы все. Если не считать, что ему еще дано видеть это во сне.
Он встал с кресла и бережно расправил складки на своей тунике. Его элегантность заставила Жаэль прищелкнуть языком:
– Ты великолепен.
– Спасибо.
– Ты собираешься в этот трактир?
– У меня нет выбора.
– Не рискуй понапрасну.
– Это не мой стиль.
– Я останусь около Зименца.
– Поговори с ним.
– Попробую.
Эти немногие слова, которыми они обменялись после ухода Арнхема, странным образом сблизили их. Ликорнкец, смущенный, не двигался с места.
– Убирайся, Афран, – сказала она. – Убирайся, пока я об этом не пожалела.
– Прощай, голубушка.
Он скрылся, она осталась при своих сомнениях. Он знал, что ни один из них не хочет позволить себе нежности и дать своим чувствам надежду. Чтобы умереть достойно, не следует оставлять после себя ничего.

ГЛАВА 18

Сокол помотал головой:
– Ты спятил, Януэль!
Капитан стоял в центре общей комнаты трактира. Позади него было с десяток монахов‑воинов, недвижных и внимательных. В этот раз они сменили форму братьев милосердия на черные рубахи из грубой шерсти, перехваченные у пояса шнурком. Некоторые из них держали на плече булавуг остальные удовольствовались шпагой у пояса. Перед капитаном стояли Шенда, Чан и Януэль.
Последний переоделся в темную тунику, панталоны и замшевые сапоги под ними. С помощью горсти воды он зачесал свои черные волосы назад. Меч Сапфира в ножнах был подвешен у него сбоку.
– Не из чего выбирать, капитан!
– Не кричи! – запротестовал тот. – Я допустил ошибку с харонцами, верно, но это не ставит под сомнение то, о чем я тебе уже говорил. И потом, почему ты так уверен, что они тебя найдут?
– Они найдут меня тем же способом, каким они нашли меня в этом доме, – намекнул фениксиец.
– Кто‑то из местных мог сболтнуть и…
– Нет, – сухо прервал его Януэль. – Я в это не верю. Тогда как ты объяснишь их появление здесь, в этом городе? Проболтался кто‑то из подмастерьев материнской лиги в свой черед? Исключено. Они гонятся за мной по следу, потому что у них есть средство видеть этот след. И это средство – человек, Зименц… Он один может привести их ко мне.
– Это умозрительный вывод, спекуляция! – вскричал Сокол.
– Нет. Интуиция.
– Интуиция? И только поэтому ты хочешь рисковать жизнью? Пытаться проникнуть в храм Пилигримов, основываясь на одной только интуиции?
– Ты предпочитаешь, чтобы я скрывался и ждал, когда они снова меня найдут? Чтобы я восемь или девять дней молился, как бы они вновь не вышли на мой след? Даже если я не прав и источником слухов оказался кто‑то из жителей Тараска, это совершенно ничего не меняет. Мы никому не должны доверять, за исключением находящихся здесь людей. Разумеется, в этом городе должно быть достаточно мест, где можно спрятаться, но нет уверенности, что попытка не повторится. Я не намерен тут сидеть сложа руки, капитан. И если ты надеешься убедить меня в обратном, тогда я обойдусь без твоей помощи.
– Ты никогда не сможешь попасть в храм. И даже если бы каким‑то чудом тебе это удалось, ты был бы убит молнией.
Януэль заметил странный блеск в глазах капитана, но решил не обращать на него внимания.
– Посмотри на меня, – сказал он. – Ты уже забыл, что кровь Волн течет в моих жилах, что Хранитель Истоков бодрствует в моем сердце и что Желчь также может меня по‑своему защитить? Посмотри мне в глаза и посмей сказать, что у меня нет никакого шанса пережить удар молнии.
Маленькие молнии, которые прочерчивали зрачки пилигрима, стали ярче.
– Ты не желаешь меня выслушать! Допустим, я соглашаюсь помочь тебе, если это стоит того… Если я попытаюсь сам совершить обряд и освятить путешествие, может случиться, что молния перенесет тебя в какое‑нибудь скверное место или даже вообще никогда не придет по назначению.
– Я иду на риск, капитан. Поверь мне, будь у меня выбор, я предпочел бы действовать иначе, но никто в этом городе не сможет долго меня прятать. Без меча я никогда не смог бы покончить с Кованым. Никогда… Ни я, ни Шенда и никто из вас, – уверенно сказал он, посмотрев на монахов‑воинов. – Но я не должен снова использовать меч. Я это сделал однажды, и Фарель заплатил за это своей жизнью.
– У тебя есть Феникс, – напомнил Сокол.
– Это не ручное животное, – подчеркнул Януэль. – Соединяющие нас узы сложны и тяжки. Я не могу положиться на него. До такой степени.
– Я упорно считаю, что ты поступаешь безрассудно. Мы всегда можем придумать ловушку, устроить им западню… Выманить их из храма, например?
– Сейчас я задам тебе очень простой вопрос, капитан. – В голосе фениксийца сквозило нетерпение. – Какое из двух зол ты считаешь более опасным: путешествие молнией или харонцев? Следует ли предпринять все возможное, чтобы получить шанс попасть в Каладрию, или надо бросить все силы на то, чтобы избавиться от харонцев, пущенных по моему следу? Капитан сжал губы, лицо его выражало сомнение.
– В действительности, – продолжил Януэль, – проблема вовсе не в этом. Если Темная Тропа смогла добраться сюда, а нам удастся ее разрушить, Харонии будет достаточно просто создать новую.
– Но им снова понадобится молния, чтобы оказаться здесь! – огрызнулся капитан.
– И кто бы им в этом помешал? Ты? Ты же мне объяснил, почему твоя роль ничего в этом не меняет… Если орден решит принять новую Темную Тропу, ты будешь беспомощен. И мы тоже. Именно поэтому мы должны их опередить и перехитрить, использовав молнию для того, чтобы покинуть этот город и оказаться в Каладрии.
Чан и Шенда до сих пор хранили молчание, но они оба считали доводы фениксийца справедливыми. Драконийка о них узнала даже раньше, чем они пришли в трактир. Януэль еще по дороге в общих чертах посвятил ее в свой план. Она видела Кованого, видела, как Желчь завладела избранником и как Фарель принес себя в жертву, чтобы его спасти. Необходимо было как можно скорее попасть в храм.
Или отречься.
Януэль посмотрел капитану прямо в глаза:
– Ты сказал, что пойдешь куда угодно, если я тебя об этом попрошу. Так сделай это.
Напоминание об обещании, которое он дал прошлой ночью, окончательно убедило Сокола. Решение фениксийца могло оказаться наилучшим. Он хлопнул себя ладонями по ляжкам и гулко расхохотался.
– До самой Харонии, если понадобится! – воскликнул он и подозвал к себе знаком одного из монахов‑воинов. – Дай‑ка мне это, – сказал он с таинственным видом.
Монах‑воин поклонился и протянул прямоугольный предмет, завернутый в ткань. Капитан принял его и аккуратно положил на низкий стол.
– Усаживайтесь вокруг, – сказал Сокол, указывая на стулья. – И смотрите внимательно.
Со всяческими предосторожностями он развернул ткань и извлек из нее гипсовый слепок в виде пластины. Он подул на ее поверхность и попросил добавить света. Каладриец приблизился и поставил на стол подсвечник, так чтобы всем был отчетливо виден рельеф слепка.
– Я его выполнил сегодня утром, – шепнул им Сокол. – По памяти и с тех планов, которые смог разыскать в библиотеке храма.
Януэль узнал место – общий набросок храма Пилигримов и окрестные улицы.
– Но… но как ты мог знать заранее? – пробормотал он.
– Между тем это просто, – ответил ему Сокол с довольной улыбкой. – Вначале мы собирались подстроить харонцам ловушку. Я не был намерен импровизировать, и вот – работа готова! Каладрийцы помогли снять план местности вокруг храма, чтобы у нас был общий вид ансамбля.
Если этот план и не был достаточно точен, все же он позволял теперь составить представление об архитектурном замысле храма и о кварталах, посреди которых он возвышался.
Капитан схватил оловянную ложку, торчавшую из стакана, и, вооружившись ею как линейкой, начал свои пояснения с левого края плана:
– Вот тут, к западу, голова Тараска. Квартал начинается здесь, от границы между шеей и остальной частью тела.
Гипсовый слепок с точностью воспроизводил все неровности, вздутия и утолщения тела Хранителя и вереницы прижавшихся друг к другу миниатюрных домиков на его боках.
– Этот квартал застроен в основном большими гостиницами, куда съезжаются купцы и торговцы, а также все, кто прибывает в город с намерением отправиться дальше, на север. – Он провел ложкой по большой улице, которая прорезала квартал насквозь и оканчивалась на правой стороне плана. – Это улица Тейчин, считающаяся на Тараске священной. Вдоль нее тянутся внутренние садики, в которых попадается множество открытых щелей. Это жабры, и летом они выпускают горячий пар. Некоторые предприниматели, между прочим, умудряются торговать им. Похоже, этот пар имеет целебные свойства… Как бы то ни было, на протяжении всей улицы вы не найдете ничего, кроме роскошных отелей с их термами и садами.
– А эти испарения, – спросил Януэль, – они не выделяются в данный момент?
– Нет, только летом.
Сокол обратил внимание на вспышку заинтересованности в глазах фениксийца, но тот попросил его продолжать. Капитан вернулся к плану и ткнул своей ложкой в сооружение, имеющее форму усеченной пирамиды.
– Это храм Пилигримов, – сказал он, вздохнув. – Он окружен садами, которые и сами тоже обнесены крепостной стеной. Вы можете увидеть, что к этой стене не примыкает ни одной постройки. Главные ворота выходят на улицу Тейчин.
– Здесь, в городе, такой участок стоит целого состояния, – заметил Чан.
– А есть ли другие входы? – спросила Шенда.
– Да, конечно. Потайная дверь с противоположной стороны. Она открывается на узкую улочку и позволяет посетителям покинуть храм тайно, если они этого пожелают.
– А в подвале, там ничего нет? – вмешался фениксиец.
– Такого, что мне было бы не известно, нет, малыш, – улыбнулся капитан. – Разве что если копнуть в теле Тараска…
– Ах да! Идиотский вопрос, – согласился Януэль, рассмеявшись.
– А куда они девают сточные воды? – громко спросил Чан.
– Их впитывает Тараск, – бросил капитан. – Здесь не предвидится никакой лазейки.
– Ну хорошо. А что же делает этот замок неприступным? – спросил Януэль. – Конструкция, по‑моему, не представляет особых сложностей…
– Я подхожу к этому, малыш. – Он прикоснулся обратной стороной ложки к северному фасаду храма. – Здесь помещения для гостей. Самая защищенная сторона. Никто не помнит случая, чтобы какой‑нибудь убийца сумел туда проникнуть, и никто не слышал рассказов о тех, кто так безупречно охраняет храмы Пилигримов.
– Наемники? – выпалил внезапно заинтересованный Чан.
– Нет, это Храноиды.
Долгая тишина повисла в комнате. Каждый знал историю этих загадочных существ, которые возникли еще во времена Истоков вслед за первым поколением Хранителей. Закон естественного отбора закрепил право сильного за теми, кто сегодня охранял Миропоток, но эти боковые ветви вследствие неуправляемых мутаций выжили и на протяжении веков научились прятаться. Хранители, так же как и люди, ненавидели эти свои незавершенные отображения, эти аномалии природы… Изредка они появлялись в отдаленных уголках Миропотока, сеяли ужас и исчезали.
– В этом городе водя… живут Храноиды, – пробормотал Чан.
– В этом храме, да. И в большинстве главных сооружений ордена Пилигримов.
– Но, – вскричал Януэль, – как вы ими…
– Ими управляем? – подхватил Сокол. – А с помощью молнии. Ума у них немногим больше, чем у животного. Мы их дрессируем, вот и все.
– Молнии? – ждала пояснений Шенда.
– Молния играет роль хлыста… Только болью можно подчинить и приручить эти создания. Мы используем разряды как оружие. Чтобы приучить их к спокойствию и слепому послушанию.
– Это ужасно, – прокомментировал Януэль.
– И эффективно, что главное, – заключил капитан. – Странники, которым поручено их дрессировать, никогда не знали поражений.
Черный Лучник в сомнении потер свой подбородок:
– А не попробовать ли нам поднять тревогу в правительстве Тараска по поводу присутствия здесь этих существ?
– Оно в курсе, Чан. Как и все те, кто хоть раз путешествовал молнией.
Януэль задумался о природе Храноидов. Несмотря на их отвратительный нрав, они были рождены на берегах потока Волн и в той или иной форме делили с ним это далекое наследие.
– А на что они похожи, эти твари? – вновь спросил Чан.
– Я не знаю, – признался Сокол.
– Извини?
– Я не знаю. В храме есть большие коридоры, где Храноиды разгуливают на свободе под присмотром своих укротителей. Насчитывается всего десять странников на двадцатку этих созданий, десять дрессировщиков, которым только одним и известно, на что они похожи. Для обеспечения безопасности… Когда нам нужно попасть в эти коридоры, мы надеваем маски. Первое время нас провожает укротитель, чтобы мы не сбились с дороги. В дальнейшем мы там проходим уже по памяти. Труднее всего привыкнуть к звукам… к этому хриплому дыханию, которое порою чувствуется прямо у твоей шеи.
– А как перемещаются ваши гости?
– Они тоже надевают маски.
– Есть ли, помимо Храноидов, другие препятствия в таком же роде? – мрачно спросил Януэль.
– Нет, сами пилигримы не представляют особой опасности. Они умеют сражаться, но ни один из них не сможет нам помешать. – Капитан указал на вершину храма: – Вам надо постараться взойти вот сюда, на самый верх. Разумеется, я тоже иду. Если я умру, вы никогда не выберетесь из этого города.
– Это выглядит довольно‑таки скверно, – сквозь зубы процедил Чан.
– А нельзя ли начать с дрессировщиков? – спросила драконийка.
– Маловероятно. Как только странник становится воспитателем Храноида, он обязуется уже никогда не покидать ограду храма.
Черный Лучник испустил долгий вздох:
– Я вам так скажу: вся эта история похожа на здорово подготовленную ловушку, на самоубийство в наилучшей и достойной форме. Я вижу две главные задачи. Сперва проникнуть в храм, – проще говоря, проскользнуть в сады и добраться до входа никем не замеченными. Думаю, нам поможет дождь… После чего ускользнуть от лап Храноидов или отыскать способ помериться с ними силами.
– Это не совсем точно, – поморщился Сокол. – В садах тоже есть Храноиды.
– Ты что, издеваешься надо мной?
– Нет. Растительность там очень густая, ее нарочно поддерживают такой. Никто их там не видит, но я тебе ручаюсь, что ни одному страннику не взбредет в голову выйти в сад ни с того ни с сего Полагается предупредить старшего по чину, который в свою очередь предупредит укротителей. После этого ты имеешь право погулять по одной и той же тропинке. Так и с нашими гостями, кроме того, что они еще надевают для этого маски.
Наступившую вслед за этим сообщением тишину прервал Януэль:
– Мне кажется, я знаю, что надо делать.
Все глаза повернулись к нему. Капитан фыркнул:
– Ну да?
Януэль не ответил и с улыбкой вырвал у него из рук ложку. Затем он указал на шею Тараска.
– Чужеземцам не дозволяется приближаться к голове Тараска, не так ли? – спросил он, обращаясь к Соколу.
– Категорически запрещено.
– Я это предполагал. Я надеюсь, что вот здесь, где начинается шея, этого хватит…
– Хватит, чтобы сделать что?
– Сделать то, чего от меня ожидают Волны. Шенда поняла первая:
– Нет, Януэль, это чересчур опасно.
– Да о чем вы говорите, в конце концов? – вскричал капитан.
– О его власти над Желчью… – подсказала драконийка.
Глаза Сокола сузились.
– В имперской крепости, – сообщил Януэль голосом, вибрирующим от волнения, – я выпустил на свободу Желчь Феникса. Допустим, что это произошло по несчастной случайности, но с тех пор у меня было несколько случаев, которые помогли мне разобраться и понять эту силу, точнее, определить ее границы.
– Насколько мне известно, ты ни разу не пробовал это повторить, – оборвал его Сокол.
– На конкретном опыте – нет. Но я научился сообщаться с Фениксом и направлять Желчь, текущую в моих жилах, в нужное русло.
– Мне кажется, это не совсем так, – скрепя сердце вмешалась Шенда. – Если ты приблизишься к Желчи, ты рискуешь вновь уступить ей.
У нее не выходили из головы события, связанные с мечом Сапфира, который Януэль применил в поединке с Кованым.
– Ты права, – согласился с ней Януэль. – Но я не намерен дать Желчи полную свободу. Я только слегка задену ее, чтобы вызвать реакцию, достаточную для того, чтобы взволновать Тараска, и он…
– Выпустит свой пар, ты это имел в виду? – дрожащим голосом прервал его Черный Лучник.
– Именно.
– Ты подвергнешь опасности само существование этого города? – холодно возразил ему капитан.
– Да.
– Тысяча чертей, это превращается в безумие! Город Тараска, Януэль? Ты с ума сошел!
– Если на карту ставится спасение Миропотока, то участь этого города мне безразлична.
– Превосходно… Желчь, как я погляжу, уже победила в этой игре, – усмехнулся капитан.
– Я не могу позволить себе роскошь отвлекаться на душевные переживания.
– Успокойтесь, – прикрикнула на них драконийка. – У нас мало времени.
Капитан скрестил руки на груди и погрузился в свое кресло.
– Феникс, должно быть, сумеет мне помочь, – продолжал Януэль. – Я хочу, чтобы образовался такой туман, который скроет нас на пути к храму.
– Если только пилигримы не поднимут тревогу, – уточнил Чан.
– Необязательно. Когда пар накроет весь квартал, это будет воспринято как чрезвычайное происшествие, как причуда Тараска. В городе произойдет еще и многое другое. Пока тут разберутся в том, что случилось, мы уже будем в храме.
– Это может сработать, – согласился Черный Лучник.
– Хорошо. Как только мы окажемся внутри, к Храноидам я должен буду приближаться в одиночку.
Жесткая складка прорезалась у рта Шенды.
– Об этом не может быть и речи.
– Я не спрашиваю твоего мнения, – одернул ее Януэль. – Я хорошо подумал. Попытка прорваться силой обречена на провал. Я должен найти средство поговорить с этими существами.
– И что ты им скажешь?
– Я не знаю. Быть может, ничего… Моей принадлежности к Истокам может оказаться достаточно, чтобы убедить их дать мне пройти.
– Чертов оптимист, – пробурчал Черный Лучник.
– Доверьтесь мне. Я уже давно не фениксиец, – сказал он, расправляя плечи. – Я Сын Волны. Вам этого должно быть достаточно.
Убежденность, которая звенела в его голосе, помешала его спутникам что‑либо возразить, хотя им хотелось бы заметить, что его плану не хватает точности, что он полагается на интуитивный импульс и на крайне субъективные представления. Несмотря на это, никто не выразил протеста, и все, хоть и сквозь зубы, одобрили этот план.
– Капитан, – сказал Януэль, – ты будешь нашим проводником. Возьми с собой каладрийцев. Отныне их обязанность будет состоять в том, чтобы охранять только тебя. Шенда и Чан, вы остаетесь со мной до тех пор, пока мы не окажемся в храме. Затем будет видно.
– Не забывайте, – уточнил Сокол, – что я один буду совершать обряд. Вы все сознаете, к какой опасности это может привести?
Все кивнули.
– Тогда в путь, – заключил Януэль.
Пока капитан, подозвав к себе монахов‑воинов, обсуждал с ними наилучший путь к храму, Шенда увлекла фениксийца в сторону.
– Януэль, я хотела тебе сказать… – Она остановилась в нерешительности, заметно взволнованная.
– Я тебя слушаю, – сказал он.
– Ты задумывался о нашей судьбе? Он нахмурил брови.
– Может случиться, что молния разлучит нас… или ты будешь единственным, кто сможет совершить путешествие.
– Я не отправлюсь без тебя, – заверил он, погрузив руку в ее длинные черные волосы.
– Вот именно, – сказала она, высвобождаясь, – я хочу, чтобы ты обещал мне обратное.
– О чем ты?
– Ты должен попасть в Каладрию. Любой ценой. Не отказывайся от этого из‑за меня.
– Я…
Она прижала палец к его губам, чтобы заставить его замолчать:
– Ты все прекрасно понял. Ты же говорил, что не хочешь брать в расчет судьбу этого города и его возможную гибель, лишь бы тебе добраться до Каладрии. Так будь последователен… Если по моей вине ты потерпишь неудачу, ты будешь сожалеть об этом. Я не имею права ни задерживать тебя, ни заставлять сомневаться. Ты отправишься молнией, что бы ни случилось. Что бы ни случилось со мной. Обещай мне это. Сейчас.
– Я тебе это обещаю, – сказал он, привлекая ее к себе.
Он вдохнул аромат ее волос и понял, что солгал.

ГЛАВА 19

Бледный день вставал над Анкилой, городом седьмого Тараска. Гонимый по поверхности бездонных пучин моря Слоновой Кости, Тараск плыл на север, рассекая потемневшие, бушующие волны. Город тонул под проливным дождем, который вынуждал большинство его жителей прятаться по домам в ожидании конца непогоды.
Никто не заметил странных людей, пробиравшихся через гостиничный квартал и сошедшихся вместе перед северными воротами, которые обозначали границу между шеей Хранителя и остальной частью его тела. Через регулярные промежутки времени мощный луч маяка, установленного среди башен на голове Хранителя, освещал верх стены.
Каладрийцы и капитан Сокол распределились вокруг ворот с таким расчетом, чтобы удобнее было наблюдать за улицей. Януэль с Чаном и Шендой укрылись под аркой прохода. Чтобы привлечь к себе внимание Тараска и призвать его дух к контакту, Януэль прижал обе ладони к светлому дереву ворот, закрыл глаза и отключился под непрестанное убаюкивающее ворчание дождя.
Феникс медленно пробуждался, заинтригованный призывом своего владельца. Он его выслушал и в первую минуту отказался ему помогать. Несмотря на договор, связавший его с Разящим Духом, Хранитель не мог согласиться так просто выпустить Желчь из‑под контроля, потому что его собратья с незапамятных времен боролись за то, чтобы не допустить новой войны Истоков. Открыть ворота Желчи было равнозначно убийству…
Осознав это, Януэль почувствовал, как обожгло сердце, внезапная лихорадка охватила его и бросила в дрожь. Шенда кинулась поддержать его, но он отклонил ее помощь и сосредоточил все внимание на духе своего Хранителя. Он употребил все силы, чтобы успокоить его и уверить в том, что ему будет достаточно только чуть‑чуть приоткрыть дверь для Желчи. Какое‑то время длился молчаливый диалог между человеком и Хранителем, и понемногу сопротивление Феникса стало ослабевать. При упоминании о том, что было поставлено на карту, и перед лицом абсолютной необходимости для Януэля попасть в Каладрию Феникс сдался, поняв, что юноша твердо решил проникнуть в душу Тараска, причем даже без его, Феникса, помощи.
Заручившись поддержкой Феникса, Януэль перешел затем к поиску следов невидимого присутствия Тараска.
Он был во всем, везде, в каждой улице города. Исполинский дух, соответствующий гигантскому телу, чье сознание было захвачено и обуздано людьми, которые в течение веков водили его сквозь ураганы. Феникс прежде своего хозяина заметил тени жрецов, которые наблюдали за гигантским существом. Сосредоточенные в извилинах его сознания, они старались рассеять опасения и успокоить страхи Тараска, растерянного посреди бурного моря, и не обратили никакого внимания на незваных гостей, проскользнувших сюда вслед за ними.
Януэль подумал, что он может обернуть себе на пользу тревожное состояние Тараска. Подобное волнение прокладывало прямую тропинку к Альмандину и Желчи, сокрытой внутри это камня. Прикрываемый Фениксом, который стремился сделать их странствия как можно менее заметными, Януэль проследовал по этому пути до конца и обнаружил‑таки место, где обосновалась Желчь этого гигантского создания.
С поверхности она выглядела холодной черной жидкостью, подрагивавшей во лбу Тараска в своей прозрачной оболочке. Здесь, в его сознании, она существовала в виде трясины – зловещей тихой заводи, стоячие воды которой истощались перед голубоватой запрудой в глубинах его души. Явуэлъ приблизился и покружил некоторое время над этим местом.
Его глаза понемногу начинали видеть то, что было недоступно никому. Его власть над Желчью позволяла ему обнаруживать то тут, то там трещинки, которые скрыто и коварно прокладывали себе путь через запруду. Он тотчас стал выискивать место, благоприятное для прорыва бреши или для образования сдвига, через который могла бы медленно просачиваться Желчь, с тем чтобы потом жрецы имели возможность вмешаться и заткнуть эту брешь.
Он легко нашел искомое. Это была целая сеть трещинок, которые сходились в одном и том же месте и делали уязвимым самый нижний участок структуры.
Он не знал, как подступиться, и приблизился к запруде так, чтобы можно было до нее дотронуться. Его руки погрузились внутрь и раздвинули края трещинок. Он услышал пронзительный скрежет, жалобные вздохи, прокатившиеся вдали. Феникс предупредил своего хозяина о том, что и жрецы услышали жалобу Хранителя. Но Януэль не остановился на этом и потянул сильнее. Трещины уступили без сопротивления. Стенка запруды разрыхлилась и пропустила первую струйку солоноватой влаги.
– Выходим!– скомандовал Януэль. Феникс подчинился, и одним вздохом они вырвались из души Тараска, в то время как множество жрецов сбегалось туда, испуская тревожные крики.
Януэль осел, подхваченный Шендой. Он чувствовал себя обессиленным, неспособным подняться или хотя бы легким жестом ободрить своих друзей. У него не было никаких болезненных ощущений, но сил хватило только на то, чтобы приподнять веки и попытаться увидеть, что творится вокруг него. Он услышал голос Чана, почувствовал дрожание земли.
– Помогите мне встать, – выговорил он.
Шенда, положив его руку себе на плечо, осторожно подняла его. Голова у него кружилась, но он сумел удержаться на ногах и выдавить слабую улыбку.
– Пошли, не будем терять время.
Впереди всех шел капитан Сокол, окруженный каладрийцами. Первые признаки воздействия Желчи уже сказывались. Земля под ногами стала шаткой и местами вспучивалась, как если бы под кожей Хранителя перекатывались волны. Путники углубились в улицу Тейчин, которую мало‑помалу заволакивал теплый и липкий туман.
От фасадов домов по обе стороны дороги доносился пугающий треск. Жители покидали свои дома и шепотом сообщали друг другу о трещинах, появившихся в коралловых стенах.
– Храни их Феникс… – прошептал Януэль.
Несмотря на дождь, на балконах гостиниц столпились наспех одетые торговцы, и все они смотрели на север, в направлении башен, которые вибрировали в тусклом свете маяка.
Наконец весь квартал исчез под покровом тумана, который не переставал расти и густеть. Видимость ухудшалась с каждым шагом, и вскоре стало невозможно что‑либо разглядеть перед собой на расстоянии более пяти локтей.
Внезапно Сокол остановился у стены из белого камня и подождал, пока подтянется вся компания.
– Храм здесь, – сказал он шепотом, указав на ограду позади себя.
Януэль, к которому понемногу возвращались силы, оторвался от плеча Шенды и нетвердой походкой подошел к капитану. Опершись на его руку, он поднял глаза:
– Семь… или, может быть, восемь локтей.
– Девять, – уточнил Сокол.
– Нельзя ли пройти через потайную дверь? – прошептал Чан.
– Нет. Слишком опасно.
– Тогда я лезу, – ответил он.
– Главное, не заходи в сад, – предупредил Сокол.
Скинув свой плащ, Чан передал его Шенде и оценил наметанным глазом стену. Невзирая на дождь и ставшие скользкими камни, он с разбегу бросился на стену и ловко вскарабкался на видимую высоту, затем исчез в тумане. Несколькими мгновениями позже на дорогу упал конец веревки.
– Шенда, теперь ты, – распорядился капитан.
Драконийка повиновалась и, упираясь в стену ногами, в свою очередь поднялась на самый верх. Сокол повернулся к фениксийцу:
– Ты сможешь подняться?
– Да. Но сперва пусть идут монахи.
– Они не идут.
У Януэля вырвался крик изумления:
– Но мы же так условились!
– Они сделают отвлекающий маневр. И ворвутся через потайную дверь…
– Это нелепо, – запротестовал Януэль. – Они будут уничтожены.
– Так задумано. И они это знают. Надо отвлечь внимание Храноидов, – почти оправдывался капитан. – Я предпочел не посвящать тебя в это до последней минуты… Ты бы не захотел.
Вдали послышался грохот рухнувшего здания.
– Ты собираешься ими пожертвовать?
– Это их выбор. Они готовы отдать жизнь за избранника.
Сквозь муть тумана Януэль безуспешно пытался разглядеть кого‑нибудь из каладрийцев.
– Они уже ушли, – признался ему капитан.
– Они идут умирать…
– Если ты останешься здесь, их жертва будет напрасной.
Януэль дал себе клятву чтить память девяти человек, принесших себя в жертву, и, не взглянув на Сокола, начал взбираться на стену.
Наверху Чан и Шенда сидели на корточках и прислушивались к звукам, доносившимся из сада. Влажный и горячий воздух усиливал запах растительности. У их ног простиралось мутное туманное море. Менее плотные на высоте, испарения прореживались стволами высоких безлистных деревьев.
– Не будем здесь задерживаться, – шепнул капитан, присоединившийся к ним. – Следуйте за мной.
Они перебросили веревку на другую сторону и один за другим, поочередно, соскользнули на твердую почву, покрытую густой травой цвета ржавчины.
Януэль почувствовал, как ощетинился Феникс в его сердце, будто внезапно почуял присутствие другого Хранителя. Он застыл на месте и жестом приказал своим спутникам последовать его примеру. Все затаили дыхание, насторожились и стали пристально оглядываться вокруг. Черный Лучник зарядил свой лук и опустился на одно колено. Он не знал, как сумел фениксиец раньше, чем он сам, обнаружить присутствие незнакомца, но ошибки быть не могло. Кто‑то, скрытый пеленой дождя, наблюдал за ними. Чан почувствовал, как мурашки пробежали по спине, он, натянув тетиву своего лука, осторожно развернулся. Внезапно он заметил сбоку крадущуюся тень и затаил дыхание. Неощутимое дуновение легкого бриза рассеяло туман.
Никого.
Он приготовился опередить возможное движение противника, но человек… существо исчезло.
Услышав рядом учащенное дыхание Януэля, он прошипел сквозь зубы:
– Не стоит мешкать. Нас засекли.
Фениксиец кивнул и знаком велел Соколу пройти вперед. Капитан, пригнувшись, обошел их осторожными шагами и погрузился в туман. Они тихо двинулись вслед за ним, ощущая крайнее нервное напряжение.
Массивные очертания храма обозначились впереди в тот самый миг, когда в сад ворвались каладрийцы. Послышались их крики и сразу, вслед за ними, приглушенное эхо жестокой схватки.
– Скорее… – взревел капитан. – У нас не будет другого шанса.
Предсмертные хрипы огласили сад, а после, им в ответ, – ядовитый бесовский хохот. Люди безмолвно переглянулись и с тяжестью и стыдом на сердце поспешили за Соколом.
Храм Пилигримов стоял на площадке из шафранного камня, поднимающейся на тридцать локтей в высоту. Они прошли вдоль цоколя до главного входа, где Сокол указал им на арку, выдолбленную в камне:
– Сюда.
В глубине арки его спутники увидели тяжелую бронзовую дверь, которая была открыта и вела в узкий коридор, погруженный в темноту.
– Здесь открыто? – обеспокоенно спросил Чан.
– Всегда. Пилигримы уверены в Храноидах.
Януэль мысленно посовещался с Фениксом. Хранитель нервничал, но успокоил своего хозяина: создание, которое приближалось к ним в саду, убралось подальше.
– Путь свободен, – заверил спутников фениксиец. Сокол не стал выяснять, почему избранник так в этом уверен, и тотчас вошел под арку храма. Остальные двинулись за ним и проникли через арку в проход. Стены его были выложены тем же камнем, что и снаружи.
– Странно как‑то, – прогудел капитан. – Здесь никого нет…
Звуки, доносившиеся из города, ослабевали по мере того, как они удалялись от входа. Они прошли в абсолютной темноте примерно двадцать локтей и остановились.
– Что за чепуха? – бормотал Сокол. – Здесь обычно освещено…
Все услышали, как дрогнул его голос. Чан, замыкавший шествие, обернулся и нацелил стрелу в направлении входа. Януэль шагнул к Соколу и сказал:
– Поспеши.
– Да, да… – отвечал ему капитан, как в лихорадке. Он перебирал в темноте связку ключей, пока не нашел тот, который был нужен. Послышался щелчок, а затем скрип открываемой двери. Луч света пробежал по их лицам, прежде чем его успел заслонить капитан, скользнувший в дверной проем.
Они оказались в роскошном салоне, освещенном угольными факелами, оттуда светлые деревянные лестницы вели наверх.
– Никого, черт возьми! – выругался капитан. – Но что происходит?
Януэль первым учуял едкий запах, витавший в помещении:
– Харонцы…
– Ты же знаешь, их устроили при храме, – заметил капитан, но в его голосе недоставало убежденности.
Он прекрасно знал, что запах Темной Тропы не мог так очевидно просачиваться в салон. Применяя редкие и дорогостоящие благовония, пилигримы всегда следили за тем, чтобы их гости не ощущали запаха харонцев, порой бывавших здесь.
– Они, вероятно, воспользовались паникой? – подсказал Януэль.
– Но для какой надобности? И как они могли бы избавиться от Храноидов?
– Нам это предстоит вскоре узнать, – зловеще отозвался фениксиец.
– Пройдем дальше, – предложил Сокол.
Они покинули салон и поднялись вслед за капитаном по лестнице, которая упиралась в бронзовую дверь, подобную первой.
– За ней тот коридор… – шепнул капитан. – Храноиды.
Сокол опять искал в своей связке нужный ключ, когда Януэль в интуитивном порыве толкнул дверь и она с легкостью подалась.
Не веря своим глазам, Сокол смотрел то на дверь, то на фениксийца.
– Это… она открыта?
– Похоже на то… – фыркнула Шенда, вынимая из ножен свой меч.
– Останьтесь здесь, – приказал Януэль.
Пирамида слегка вздрогнула от очередного толчка. Януэль приоткрыл дверь и вошел в коридор. Перед ним был узкий проход, который тянулся по всей длине бокового фасада пирамиды. В маленьких нишах потрескивали свечи, их трепещущее пламя освещало пол. Януэль машинально потянулся рукой к своему мечу, хотя знал, чем это ему грозит, и считал, что ни при каких обстоятельствах не имеет права им воспользоваться. Он продвигался медленными шагами, готовый к любой неожиданности, поскольку двери в этом коридоре вели во внутренние покои храма.
Он хотел убедиться в том, что коридор пуст. Далее проход поворачивал направо под прямым углом, продолжаясь вдоль другой стены пирамиды. Оглянувшись назад, Януэль продолжил свой путь. Внезапно он ощутил напряжение Феникса и остановился. Он и сам почуял, что запах Харонии стал сильнее.
Он попытался представить себе, что же могло произойти. Если он не обманывался в Зименце, то мог предположить, что василиск должен был выследить его, еще когда они направлялись сюда. Из этого следовало, что харонцы, быть может, и вовсе не покидали ограды храма: им было достаточно дождаться Януэля здесь, расставив ему сети. В таком случае почему же они тогда не предоставили действовать Храноидам?
Коридор огибал всю пирамиду по периметру. Повернув в очередной раз, Януэль сразу же наткнулся на труп первого пилигрима.
А рядом, возле стены, лежал один из Храноидов.
Это было человекоподобное существо с выкаченными глазами, с длинными обезьяньими руками, покрытыми пушистой шерстью. В его физиономии соединялись черты льва и обезьяны. Эта противоестественная смесь показалась ему тошнотворно уродливой. И тут он вдруг заметил, что в довершение всего его мускулистые ноги оканчиваются еще и лошадиными копытами… На теле Храноида не видно было никаких следов насилия, если не считать беловатой жидкости, которая вытекала из его ушей и время от времени капала на его опущенные руки. Сопровождавший это существо пилигрим погиб от той же напасти, при этом он держал в скрюченной руке посиневший кусок своего собственного языка, который он себе отсек, прежде чем скончаться в последних судорогах.
Януэль заставил себя отвести глаза и собрал все свое мужество, чтобы идти дальше. Он обнаружил еще пять трупов, также сраженных молнией, и наткнулся на закрытую дверь.
Повернув назад, он отыскал своих товарищей и рассказал им обо всем увиденном.
– Это облегчает нам задачу, – с иронией протянул Сокол. Но голос его звучал фальшиво.
Во главе е капитаном они прошли коридор до первого поворота. Здесь он указал на дверь, которая, по его утверждению, была последней перед большой мраморной лестницей, выходящей к вершине храма. Януэль захотел воспользоваться недолгой остановкой. Он предчувствовал, что ничем иным, как способностями Зименца, нельзя было объяснить трагедию, которая разыгралась в коридорах храма. Взяв за руку Шенду, он отвел ее в сторону.
– Откажись, – шепнул он. – Никто, кроме меня, не сможет противостоять Зименцу.
В фиолетовых глазах драконники блеснула искра вызова.
– Нет. Я остаюсь с тобой.
– Это бесполезно.
– Как ты можешь это знать?
– Я… я это знаю, вот и все.
– Не указывай мне, что я должна делать, – сказала она, целуя его в лоб.
Звякнул ключ, которым Сокол открыл дверь.
– Я люблю тебя, – прошептал Януэль.
– Я знаю, – сказала она, подталкивая его вперед.
Они поднялись на один пролет лестницы и оказались на мраморном балконе, возвышавшемся над главным залом храма Пилигримов.
Дневной свет освещал его сверху через узкое восьмиугольное отверстие, сквозь которое проходил кристаллический стержень, доходивший до самого пола, где он был прикреплен к халцедоновому цоколю. Вырезанные тесными строчками знаки неведомого языка полностью покрывали стены зала. Вся эта письменность была пересыпана цифрами и математическими символами. Каменный пол был инкрустирован сотнями драгоценных кристаллов, которые сверкали, как звезды на ночном небосклоне.
По всему залу были распростерты трупы двенадцати странников. В центре возлежал довольный Зименц, сощурив глаза и обняв рукой кристаллический стержень, предназначенный для вызова молнии. Поперек его ног валялся труп Жаэль.
Чан уже натягивал тетиву своего лука, когда Януэль резким движением подбросил вверх острие его наставленной стрелы.
– Не смей и думать об этом, – сказал Януэль, будто хлестнув его суровым взглядом.
Харонец рассмеялся и знаком предложил Януэлю подойти к нему.
– Главное, не двигайтесь, – сказал тот спутникам, ступив на лестницу, ведущую с балкона в зал.
Он сошел по ступенькам, не спуская глаз с харонца. Феникс в его сердце заметался и зашипел. Зименц вновь издал ядовитый смешок.
С той поры, когда мать укачивала Януэля на руках, василиск совсем не изменился. Януэль прекрасно помнил это тщедушное тело, эту тонкую шею, которую он страшился увидеть сломанной, когда усиливался ветер, эту мертвенно‑бледную кожу, это восковое лицо, которое вызывало насмешки солдат.
– Януэль, мой маленький… – фальцетом простонал Зименц.
Вопреки всему фениксиец оставался начеку. Он опознал Жаэль, но нигде не было видно ликорнийца Афрана, а главное, было непонятно, где властитель.
Теоретически, чтобы существовать здесь, в Миропотоке, Зименц должен был находиться под воздействием Темной Тропы. Иными словами, Властитель скорее всего был недалеко, – может быть, даже скрывался в этом зале.
– Не бойся приблизиться, – прошелестел василиск. – Подойди поближе, крошка… Иди ко мне.
Януэль остановился, когда до него оставалось меньше локтя, и скрестил руки на груди, чтобы скрыть предательскую дрожь. Поведение этого бестелесного создания внушало ему смутный страх.
– Я так счастлив… – признался Зименц, лаская кудри Жаэль. – Я так долго ждал этой минуты.
Не зная, на что решиться, Януэль сделал еще один шаг.
– Чего ты хочешь?
– Тебя, конечно. Или, скорее, твою мать… через тебя. Память о ней.
– Где властитель?
– Наверху. – Он указал на балкон.
Януэль обернулся и вскрикнул, потрясенный. Шенда, Чан и капитан стояли с поднятыми вверх руками, а за спиной у них высился черный силуэт властителя Арнхема. Он возник бесшумно, несомый мощной энергией Темной Тропы. Мрамор старел на глазах под его ногами.
– Не беспокойся, – сказал Зименц. – Я слежу за ним… Он не причинит им никакого вреда, если ты будешь мне послушен.
Фениксиец прикинул расстояние, отделявшее его от василиска. Рискнув, он мог бы кинуться на него раньше, и тот, может быть, не успеет среагировать.
– Нет, – улыбнулся харонец. – Нет, Януэль, такого случая тебе не представится. Теперь уже нет. – Он оттолкнул тело Жаэль и с трудом распрямился. – Я отправляюсь с тобой, Януэль.
– Что?
– Да, с тобой… В разряде молнии. Чтобы причаститься, чтобы вновь обрести ее аромат, ее голос…
– Ты безумен.
– Да нет же. – Он поднял руку и указал на Сокола своей костлявой кистью: – Эй, ты, подойди сюда и приготовь наше путешествие. – Обернувшись к фениксийцу, он добавил: – Одно лишнее движение, и Шенда умрет. Повинуйся мне, Януэль. Тебе нечего терять.
– А тебе?
– Мне… Я лишь хочу снова ее обрести.
– Моя мать мертва, Зименц. Убита и сожжена твоими.
– Как и ты.
Повисла тишина, долгая тишина. Затем к ним подошел Сокол и положил на плечо фениксийца свою тяжелую руку.
– Как и я? – повторил Януэль.
Сокол испустил долгий вздох, и его рука на плече фениксийца стала еще тяжелее. Тот обернулся, чтобы успеть схватить выражение его лица:
– О чем он говорит?
Маленькие молнии в глазах капитана угасли. Он опустил голову и произнес:
– Слишком рано… Ты не готов.
– Говори! – приказал Януэль.
– Ты мертв, малыш, – тихо сказал Сокол. Похожая на оскал гримаса тронула губы фениксийца.
– Мертв? Но я не могу быть мертв, капитан. Взгляни на меня. Я жив, как и ты. Я слышу, как бьется мое сердце…
– Я знаю. Это работа Волн, вложенная в твое сердце. Тех, кто поддерживал твои силы с той самой ночи, когда ты покинул дымящиеся руины фургончика, в котором жил с матерью.
– Ты лжешь, капитан. Я пока не знаю почему, но ты лжешь…
– Мне все рассказали в Каладрии, – продолжил Сокол. – Мне доверили эту страшную тайну по одной‑единственной причине. Поскольку ты мертв, ты ничем не рискуешь, если пришлось бы решиться переправить тебя молнией. Они подумали об этой возможности и потому объяснили мне, что в действительности с тобой произошло.
– Это нелепо! – усмехнулся Януэль. – Если они все знали о молнии, они должны были гораздо раньше позволить мне перенестись с ее помощью! Сам Фарель мне бы это посоветовал…
– Нет, это бы вынудило их сказать тебе правду. Но… никто не хотел взять на себя такую ответственность. По крайней мере раньше, чем ты будешь в Каладрии… под защитой.
– Но тогда… как же? – запинаясь, пробормотал Януэль.
Сокол пока не решался выложить все до конца в присутствии василиска, но он был убежден, что харонцу и так почти все известно, и сейчас не время лавировать, и что правда, и только она одна, могла убедить фениксийца не отказываться от замысла и следовать к своему грядущему подвигу.
– Они мне все объяснили, – сказал он. – В этом фургончике харонны убили и тебя. Разве ты мог бы от них ускользнуть? Они сочли тебя мертвым и убрались, полагая, что дело сделано. И если ты выжил, если ты сумел вырвать свое тело из пламени и отползти подальше от огня, то это единственно благодаря ей, благодаря твоей матери.
Зименц склонил голову набок и разразился слащавыми стенаниями.
– Мать Волны распалась, – продолжил свой рассказ капитан. – Она просто изменила направление процесса, который лежал в основе ее рождения. Волны, которые некогда слились воедино, чтобы ее создать, теперь отделились одна от другой. Я не знаю, что могло происходить в твоем теле в этот момент. Сотни Волн были внезапно исторгнуты душой твоей матери, чтобы они могли броситься к тебе на помощь и остановить смерть, пока она не довершила своей работы. – Под безумным и растроганным взглядом василиска Сокол перевел дыхание и продоллсил вибрирующим голосом: – Волнам – а их был десяток, не больше – удалось воссоединиться в твоем теле. Они залечили самые глубокие раны и дали силу твоей крови напитать сердце, чтобы ты смог подняться и идти. Так тебе удалось исчезнуть в ту ночь…
Януэль, не в силах побороть спазм в горле, впивался в капитана глазами с мучительной напряженностью.
– Когда ты отправился в тот долгий путь, который привел тебя в Алую башню Седении, одна только смерть позволила твоему телу не поддаться обморожению и спастись от верной гибели… Тебя нашел Грезель… и Грезель обнаружил в тебе такую жажду жизни, что с первого взгляда понял, что сама природа предназначила тебя служить делу фениксийской лиги. Теперь ты можешь понять, почему ты оказался так близок к Фениксам и к их Возрождению из пепла, почему твоя совесть требовала от тебя подлинного священнодействия и укрепляла в тебе желание дарить жизнь, чтобы отринуть или заглушить сознание твоей собственной смерти.
– Великое Объятие… – вдруг шепнул Януэль.
– Да, Великое Объятие с имперским Фениксом. Оно также оказалось возможным потому, что ты уже был мертв. Ни один фениксиец, даже Мэтр Огня, не пережил бы могущественного воздействия Желчи Истоков. Твое сердце устояло перед этим ужасающим напором, потому что оно уже давно не билось. По крайней мере не в том смысле, как мы это понимаем…
Януэль приложил руку к своей груди:
– Стало быть, это именно Волны…
– Именно Волны заставили биться твое сердце, да. До тех пор, пока они не исчезли одна за другой, изъеденные Желчью Феникса. И тогда настала его очередь внушать тебе веру в то, что ты еще жив.
– Но кровь! – воскликнул фениксиец, все еще надеявшийся найти средство опровергнуть правду.
– Она та же, что текла в тебе в тот вечер, когда тебя убили харонцы. Сохраненная Волнами, потом Фениксом. Основательно очищенная за время твоего странствия после побега из имперской крепости. Под конец ты, разумеется, должен был обнаружить обман…
Януэлю вспомнился один случай. Эпизод, о котором он забыл и который внезапно предстал перед ним с такой очевидностью, что он зашатался в приступе головокружения.
Предместье Альгедиана Вместе с Шендой они ехали верхом на лошадях в город, чтобы разыскать Черного Лучника, когда их путь внезапно пересекся с Темной Тропой. Януэль отчетливо помнил, как обостренно он почуял присутствие Харонии. Он потерял сознание в седле и очнулся уже на руках у драконийки.
Тогда он подумал, что причиной такой резкой реакции на мощное проявление Харонии могла стать нарождающаяся тесная связь с Хранителем. Теперь он понимал, что эта тесная связь была той самой, которая соединяла его с королевством мертвых.
Сраженный и неспособный смириться с тем, что биение его сердца никогда ему не принадлежало, да‑346 же во время блужданий в горах Седении, он зашатался и упал в объятия Сокола.
– Нам пора, – напомнил Зименц. – Капитан, делай то, что следует сделать.
Януэль встряхнулся и с лихорадочным взглядом обернулся к балкону, где Арнхем силой удерживал Шенду и Чана.
– Она отправится со мной, – прошептал он.
– Нет, – захныкал василиск. – Нет, она не отправится. Ты и я. Ни она и никто другой. – Он взобрался на цоколь из халцедона и протянул Януэлю руку: – Иди, малыш. Или я убью ее.
– И куда потом?
– Туда, куда поведут нас воспоминания о твоей матери.
Его ледяные пальцы сомкнулись на запястье фениксийца, который, не спуская глаз с силуэта Шенды, залез на сверкающий цоколь.
Позади него, между драгоценными камнями, укрепленными в полу, метался капитан. Он склонялся над одним из них, вращал его и тотчас прыгал к другому с выражением напряженной сосредоточенности на лице. Зрение фениксийца помутилось. Он вдруг почувствовал, что падающие капли дождя стекают ему на шею.
Вверху над залом исчезла невидимая преграда. Через восьмиугольное отверстие врывался ветер, лил дождь и доносился рокот города, погруженного в хаос. Из каждой драгоценности вертикально вверх начали со свистом вылетать мелкие искры, в то время как небо в том месте, куда была направлена кристаллическая игла, внезапно прояснилось.
Януэль в последний раз потерянно оглянулся на Шенду и увидел, что ее губы четко рисуют простые слова, которых он так ждал.
Я люблю тебя.
Стоя рука об руку с харонцем, на лице которого была написана исступленная радость, он услышал раскаты грома и увидел, как темный свод облаков прогнулся. Под ногами возник ковер неистово пляшущих искр. Сокол, одинокий в этом потрескивающем море, вертелся из стороны в сторону, стараясь выхватить со стен необходимые формулы обращения и призыва, которые повелевают молнией.
Он усиливал голос до крика, стараясь перекрыть нарастающий шум грозы, которая уже приблизилась и искала тех, кого вручал ей орден Пилигримов.
Бушующая стихия сосредоточилась над храмом. Его фундамент вздрагивал, вздымая на полу клубы желтоватой пыли. В том месте, где облака прогнулись, сверкнула молния.
Поток искр прорвался с небес к кристаллическому стержню и затопил помещение ослепительным светом.
Януэль закрыл глаза.